Среди всего этого круга лиц, связанных волшебством истории, разворачивающейся сейчас перед ними, ярко, как пламя, выделялось лицо Сабры Крават, сидящей за столом с ребенком Симом на коленях. Хотя она, как и ее мать Фелис Венабл, явно принадлежала к типу людей с оливковой кожей, ее лицо казалось сияюще белым, пока она слушала удивительную, невероятную и слегка нелепую историю, которую сейчас рассказывал ее муж. Было также очевидно, что в ней, как и в её матери, сильно прослеживалась линия французских пионеров Марси. Её густые волосы были такими же чёрными, как и глаза; а сильные брови изгибались стремительной дугой, словно две ятаганные сабли, висевшие над камином в гостиной. Сабра втайне стыдилась своих густых бровей и любила неодобрительно разглядывать их в зеркале, проводя указательным пальцем (слегка смоченным языком) по их черным изгибам. В остальном же в прямолинейности её взгляда, быстром повороте головы, энергичности речи и манеры было что-то скорее новоанглийское, чем южное. Ей было теперь двадцать один год, она вышла замуж в шестнадцать, была матерью четырехлетнего мальчика и по-прежнему влюблена в своего живописного, гигантского мужа; в Сабре Крават было какое-то сияние, блеск, который иногда можно увидеть в тот изысканный и мимолетный период в жизни женщины, когда её химическое, эмоциональное и физическое состояние достигает высшей точки и сливается воедино.

Было легко проследить сходство — как в чертах лица, так и в характере — между этой сияющей девушкой и бледной женщиной, сидящей в конце стола. Но если отвести взгляд от неё и посмотреть на старого Льюиса Венабла, то можно было озадачиться тайнами отцовства. Старый Льюис Венабл был не просто старым, а измождённым; это был беспомощный, неуклюжий, кроткий человек, несколько измученный и еще более лишенный жизненных сил из-за малярии. Лицо и руки имели желтовато-слоновую кость, присущую поколениям, подвергавшимся воздействию горячего хлеба, низменностей, плохой печени и портвейна. Не говоря уже о застрявшей где-то между третьим и пятым ребрами неизученной пуле, полученной в Мурфрисборо в составе батареи Стэнфорда, тяжелой артиллерии, задолго до того, как Рентген задумал создать глаз, подобный Божьему.

Льюис Венабл, сидя в кресле во главе стола, был так же заворожен, как черный Исайя на своём высоком сиденье над столом. Как ни странно, даже мальчик Сим слушал — или, по крайней мере, казалось, что слушал, — сидя на коленях у матери. Сабра рассеянно уплетала ужин над головой ребёнка, не отрывая глаз от лица мужа. Ей редко приходилось говорить: «Тише, Сим, тише!» или вырывать нож, вилку или запрещенный кусочек из его сжимающих пальцев. Возможно, его убаюкивал необыкновенно мелодичный голос рассказчика убаюкивал его. Недовольные поклонники Сабры Венабл говорили, когда она вышла замуж за Янси Кравата — незнакомца, загадочного человека из Техаса и Симаррона, — что именно его голос околдовал её. В какой-то мере они были правы, ибо хотя Янси Крават был многословен, зачастую даже пустословен, и хотя многое из того, что он говорил, было довольно скучным по сути, он обладал теми бесценными дарами прирожденного оратора: вибрирующим и гибким голосом, необыкновенной мягкостью и очарованием манер, гипнотическим взглядом и способностью заставить каждого слушателя почувствовать, что сказанное предназначено исключительно для его ушей. В нем было что-то от шарлатана, многое от актера и щепотка фанатика.

Любая история, рассказанная Янси Краватом, скорее всего, содержала в себе очарование, невероятность (хотя последней не было, пока он её рассказывал) и оттенок абсурда. Сам Янси, даже в те ранние времена, был причудливой, ослепительной и слегка мифической фигурой. Казалось, ни одна комната не была достаточно просторной для его гигантской фигуры; ни одно кресло не выдерживало под тяжестью его широких плеч. Он действительно казался выше своих шести футов двух дюймов. Он носил свои чёрные локоны очень длинными, так что они слегка завивались у шеи, как у Бута. На его щеках и лбу местами были глубокие ямки, словно от оспы. Женщины, как ни странно, находили это привлекательным.

Но в первую очередь в глаза бросалась его голова, огромная голова, словно у буйвола, настолько тяжелая, что казалось, будто она склоняется под собственным весом. С удивлением ты замечал в нём некоторые черты, совершенно несоответствующие его габаритам, мужественности и внешнему виду, излучающему огромную силу. Его губы, полные и чувственные, всё же выражали великую нежность. Его ресницы были длинными и закрученными, как у красивой девушки, и когда он поднял свою тяжелую голову, чтобы посмотреть на тебя, под длинными черными прядями и темными ресницами ты с некоторым недоумением заметил, что его глаза были глубокого и непостижимого океанического серого цвета.

Теперь, в ходе своего рассказа и под влиянием возбуждения, он встал из-за стола и вскочил на ноги, шагая туда-сюда и говоря на ходу. Его походка была удивительно лёгкой и изящной для человека его мощного телосложения. Очарованный, ты заметил, что его ступни были маленькими и сводистыми, как у женщины, и он носил, даже в этом 1889 году, сапоги «Техасская звезда» из тонкой мягкой гибкой телячьей кожи, на очень высоком каблуке, с тонкой подошвой и украшенные искусно выкованными золотыми звёздами вокруг голенищ. Его руки тоже были непропорциональны для человека его роста: тонкие, гибкие, белые. Он жестикулировал ими, когда говорил, и взгляд завороженно следил за их движениями. В остальном его наряд состоял из фрака «Принц Альберт» из тонкой чёрной сукны, полы которого взмывали и расправлялись в такт его энергичным движениям; белой рубашки в складку из мягкой и изысканной ткани; черный галстук-шнурок; брюки, заправленные в яркие голенища сапог; и, всегда, белая фетровая шляпа с широкими и загнутыми полями. Иногда он просто цитировал Шекспира, Ветхий Завет, «Одиссею» и «Илиаду». Его речь была пересыпана фрагментами латыни и редкими испанскими выражениями — пережитком его техасских дней. Он льстил вам своими прекрасными глазами; очаровывал вас своим голосом; гипнотизировал вас своими руками. Он выпивал кварту виски в день; почти никогда не бывал пьян, но в тех редких случаях, когда испарения спиртного брали над ним верх, он неизменно выбирал несчастную жертву и, выхватив пару шестизарядных револьверов с рукоятками из перламутра рукоятками из перламутра, которые он всегда носил на поясе, заставлял его танцевать, стреляя ему под ноги — забавная причуда, привезенная им из Техаса и с «Симаррона». Позже, оттрезвев, он всегда испытывал чувство стыда. «Вино, — с грустью цитировал он, — — насмешник, крепкий напиток — буйный». Янси Крават мог бы стать (и на самом деле был, хотя большая часть Америки об этом и не подозревала) величайшим адвокатом по уголовным делам своего времени. Говорили, что он гипнотизировал присяжных своим взглядом, жестами и голосом. Его адвокатская практика не приносила ему ничего или даже меньше того, ибо, будучи сентиментальным и мелодраматичным, он обычно оставался в убытке после своей блестящей и успешной защиты какой-нибудь девушки из танцевального зала Додж- Сити или разгульного ковбоя, чей шестизарядник был направлен не в ту сторону.

Его прошлое, до приезда в Уичито, было окутано мифами и домыслами. Сплетники говорили одно, клеветники шептали другое. Слухи — романтические, непристойные, фантастические, меняющиеся и переменчивые, как облака над горной вершиной, — витали вокруг головы Янси Кравата. Говорят, в его жилах течет индейская кровь. Говорят, у него где-то есть индейская жена и куча малышей. Чероки. Говорят, раньше его звали «Симаррон» Крават, отсюда и имя его сына, искажённое до «Сим». Говорят, его настоящее имя — Симаррон Севен из индейского рода Севенов из племени чокто; он вырос в вигваме; его спальней был викиап, а одеяло — его одеждой. Было известно, что он был одним из первых «бумеров», последовавших за знаменем живописного и великолепно безумного Дэвида Пейна в первом диком рывке этого авантюриста на территорию индейцев. По слухам, он жил в той зловещей полосе земли шириной в тридцать четыре мили и длиной почти двести миль, называвшейся «Ничьей землей» ещё в 1854 году, а позже известной как «Симаррон» — испанское слово, означающее «дикий» или «непокорный». Здесь, в этой странной никому не принадлежащей империи без законов и без правительства, рае для конокрадов, убийц и отчаянных преступников, по слухам, он провёл не менее года (и на то были веские причины). Говорили, что признаки его индейской крови были очевидны: достаточно было посмотреть на его кожу, волосы, манеру ходить. И зачем же он протестовал в своей газете против того, как правительство обращалось с этими грязными, вороватыми, ленивыми и никчёмными подопечными благодетельной страны! Что касается его газеты — само её название было скандалом: «Вичита Вигвам» (Wichita Wigwam). А чуть ниже: «Все новости. Любой скандал, не являющийся клеветой. Выходит раз в неделю, если удобно». Кстати, кто вообще слышал о практикующем адвокате, который одновременно издавал газету? Её колонки были отголосками его собственной громогласной ораторской речи в зале суда или с трибуны. Он основал свою газету в противовес старой устоявшейся «Вичита Игл» (Wichita Eagle). Вичита, громко возмущаясь, говорила, что ему следовало назвать свою газету «Петух». Само сочетание адвокатского и газетного офиса представляло собой беспорядочную кучу разноцветных шрифтов, нераскрытых посылок, типовых текстов, юридических томов, банок с клеем, рассыпного табака, старых пальто и афиш скачек. Вичита, заявляя о своём презрении к «Вигваму», читала его. Вичита внимательно изучила его первую редакционную статью под названием «Должна ли голубая кровь увядающего Юга отравлять красную кровь Великого Среднего Запада?» и увидела, как два месяца спустя он торжественно увез в качестве своей невесты Сабру Венабл, дочь того самого увядающего Юга; Сабра Венабл, чья лазурная струя могла бы смешаться с более прозаичной, кроваво-красной жизненной жидкостью любого юноши в Уичите. Несмотря на садовую изгородь, родительскую гордость, сводистые ступни, цветных слуг и общую атмосферу «что тебе угодно, негодяй», которая царила в доме Венаблов при появлении местного юноши, , Сабра Венабл в шестнадцать лет могла бы выбирать любого из полнокровных парней Канзаса — от Салины до Уинфилда. Не говоря уже о более легитимных женихах из аристократических родов с Юга, таких как сам Дабни Венабл, двоюродный брат Сабры, который одновременно напоминал Лафайета и старого Льюиса — вплоть до преждевременной седины в волосах, длины изящной, длинноголовой, слегка декадентской головы и черного галстука, при виде которого Уичито затаивало дыхание. Когда из всех этих достойных кандидатов Сабра выбрала романтичного, но загадочного Кравата, матери из Уичито, имевшие дочерей на выданье, почувствовали, что отомстили за высокомерность Венаблей. Как ни странно, сами дочери на выданье казались более обиженными, чем когда-либо, и заметно сократилось число молодых дам, которые раньше привыкли заглядывать в офис «Вигвам» с объявлениями о тех или иных встречах или светских мероприятиях для размещения в колонках газеты.

Во время обильного обеда, которым был накрыт стол у Венаблов, Янси Крават почти ничего не съел. Здесь была аудитория по его душе. Здесь была история по его вкусу. Его рассказ — дикий, невероятный, но правдивый — был об освоении Оклахомы; о дикой местности, за час ставшей густонаселённой; о городах с многотысячным населением, буквально выросших за одну ночь, где еще накануне были только прерии, койоты, гремучие змеи, красная глина, кустарниковый дуб и редкие поселенцы, укрывавшиеся в безопасности заросшего сорняками оврага.

Он отсутствовал целый месяц. Как и тысячи других, он отправился на поиски бесплатной земли и состояния. Перед ним лежала целая империя, которую можно было забрать просто так. Он говорил, как всегда, высокопарными словами оратора, постоянно сознающего свою аудиторию. И все же, каким бы фантастическим это ни казалось, всё, что он говорил, было соткано из нитей правды. Пока он говорил, целые сцены, казалось, разворачивались на глазах у слушателей.