Это случилось в маленькой венецианской церквушке, скорее даже часовне, не упомянутой ни в одном путеводителе: Льюис Рейси прозрел. Если бы не случайная встреча с молодым англичанином в тени Монблана, он бы вовсе не узнал об этом месте и теперь задавался вопросом, сколько еще достойных внимания вещей мог упустить.
Он долго стоял, разглядывая фрески, поначалу оттолкнувшие его (теперь он мог в этом признаться) некоторой принужденностью поз, наивностью детальной прорисовки одеяний, разительно отличавшихся от благородных драпировок, коими учил восхищаться сэр Джошуа в своих «Рассуждениях об искусстве», и детской невинностью безвозрастных ликов, – даже седые старцы выглядели юнцами. Вдруг его взгляд задержался на одном из этих лиц – круглощекой девушки с высокими скулами и широко посаженными глазами под замысловатым убором из кос, переплетенных жемчужными нитями. Это была Триши – подлинная Триши Кент, как живая! И ни малейшего намека на «невзрачность», здесь юная леди была не кем иным, как блистательной принцессой, центром всей композиции. А в какой сказочной стране она жила! В стране, полной грациозных юношей и круглолицых дев с губками бантиком, румяных старичков и лощеных негров, прекрасных птичек, и кошечек, и щиплющих травку кроликов… Все это великолепие было окружено золотыми балюстрадами, розовыми и голубыми колоннами, лавровые гирлянды свисали с балконов цвета слоновой кости, купола и минареты рвались ввысь на фоне теплых морей! Воображение Льюиса утонуло в этой сцене; он совсем забыл о благородных драпировках, возвышенных чувствах и мрачных задних планах маститых художников, восторгаться которыми приехал в Италию – забыл Сассоферрато, Гвидо Рени, Карло Дольчи, Спаньолетто, Карраччи, забыл даже о «Преображении» Рафаэля, хоть и считал ее величайшей картиной в мире.
После он увидел почти все, что могло предложить итальянское искусство; побывал во Флоренции, Неаполе, Риме; изучал эклектику в Болонье, знакомился с Корреджо и Джулио Романо в Парме. Однако это первое видение словно бы вложило волшебное семечко между его губ; семечко, позволяющее понять, о чем поют птицы и шепчут травы. Даже если бы его английский друг не стоял больше рядом, показывая, объясняя и вдохновляя, Льюис Рейси самонадеянно верил, что круглое личико святой Урсулы легко провело бы его мимо всех ее соперниц. Она стала для юноши краеугольным камнем, путеводной звездой: какими пошлыми казались все эти Мадонны с овечьими физиономиями, закутанные в киноварь и ультрамарин, после того как он заглянул в ее удивительные девичьи глаза и рассмотрел замысловатый узор парчи. Он совершенно отчетливо помнил тот день, когда отказался от Беатриче Ченчи… а уж что касается толстой голой Магдалины Карло Дольчи, развалившейся над книгой, которую она не читала, и недвусмысленно посматривающей на зрителя… тьфу, пакость какая! От нее святой Урсуле не было нужды его спасать…
Широко раскрытыми глазами Льюис взирал на новый мир искусства. И этот мир он должен был открыть другим – он, ничтожный и невежественный Льюис Рейси, каким, «если бы не милость Господня», если бы не случайная встреча на Монблане, он мог бы оставаться по сей день! Молодой человек содрогался, представляя армию неаполитанских попрошаек, смолянисто-черных монахов, вращающихся дервишей, томных мадонн и розовозадых купидонов, которая могла бы плыть вместе с ним домой в трюме нового скоростного парохода.
Его волнение было чем-то сродни экстазу апостола. Через несколько часов он должен был не только обнять Триши и воссоединиться со своими почтенными родителями; он также должен был встать и идти проповедовать новое евангелие тем, кто пребывал во мраке Сальватора Розы и Спаньолетто…
По возвращении Льюиса в первую очередь поразили весьма скромные размеры дома на берегу пролива и огромность мистера Рейси.
Он ожидал, что все будет наоборот. В воспоминаниях блистательная «тосканская вилла» сохранила частичку импозантности даже на фоне предполагаемых подлинников. Возможно, именно их просторные, продуваемые сквозняками залы с голыми полами в сравнении с роскошными коврами и яркими огнями Хай-Пойнт возвысили последний в его глазах; были минуты, когда впечатление усиливал еще и образ ломящегося под тяжестью разнообразных кушаний стола. Облик мистера Рейси тем временем померк. Все в нем теперь казалось Льюису каким-то мелким, недоразвитым, почти ребяческим. Например, его кичливость в отношении Эдгара По, оставшегося для Льюиса истинным поэтом, хотя в Европе он слышал и более яркие строки; самодурство с женой и дочерьми; неосознанное, но полнейшее невежество в отношении большинства идей, книг и людей, заполнявших теперь разум Льюиса; и прежде всего заносчивая поверхностность суждений об искусстве. За пределами весьма узкого круга литературных интересов, который ограничивался, как подозревал Льюис, сонным послеобеденным перелистыванием «Получаса с лучшими авторами» Найта, учености мистер Рейси не разыгрывал, оставляя это «профессорам», как он великодушно выражался. Однако в вопросах изобразительного искусства он придерживался четкой позиции и не терпел возражений; отец с жаром отстаивал свои взгляды, ссылаясь на авторитетные мнения выдающихся знатоков и рыночные цены, и, как показал прощальный разговор с сыном, совершенно четко представлял, какие полотна Старых мастеров должны быть представлены в собрании Рейси.
Молодой человек не питал раздражения к отцу из-за его суждений. Америка далеко от Европы, а с тех пор как путешествовал мистер Рейси, минуло много лет. Едва ли можно было ставить ему в вину неосведомленность о том, что работы, которыми он когда-то восхищался, более недостойны восхищения, и уж точно нельзя было пенять ему за то, что он не ведал почему. В пору юности отца о картинах, перед которыми мысленно преклонял колени сын, не знали даже искусствоведы и критики. Как мог преисполненный собственной важности американский джентльмен, плативший посыльному высочайшее жалованье за то, что тот показывал ему признанные «шедевры», угадать, что всякий раз, когда он благоговейно замирал перед Сассоферрато или Карло Дольчи, неподалеку, покрытое пылью и паутиной, таится одно из подлинных сокровищ?
Нет, Льюис взирал на отца с терпением и пониманием, что совсем не прибавляло веса родительской фигуре. Когда юноша вошел в кабинет, где сидел обездвиженный подагрой мистер Рейси, забинтованная нога, покоившаяся на кушетке, показалась ему еще одним поводом к снисхождению…
Может быть, думал потом Льюис, дело было как раз в лежачем положении отца. В том, как огромные холмы его тела вздымались над кушеткой, как тянулась горным хребтом больная нога, отчего мистер Рейси, казалось, заполнял собою всю комнату; или в громовых раскатах голоса, обрушившегося на головы миссис Рейси и девочек через порог: «А теперь, дамы, если с объятиями и поцелуями покончено, я был бы рад провести минутку с сыном». Так или иначе, после того как мать и сестры со своими бесчисленными обручами и воланами удалились, кабинет будто уменьшился в размерах, а сам Льюис почувствовал себя Давидом, только без пращи.
– Ну, мой мальчик, вот ты и дома! – воскликнул отец, краснея и отдуваясь. – Тебе наверняка есть о чем порассказать. И показать несколько шедевров, судя по счетам.
– О, без сомнения, именно шедевров, сэр, – жеманно ответил Льюис, изумляясь звонкости собственного голоса и натянутости улыбки.
– Хорошо, хорошо. – Мистер Рейси одобрительно махнул фиолетовой рукой, которая, по всей видимости, тоже созрела для перевязки. – Надеюсь, Риди выполнил мои указания? Проследил, чтобы картины разместили вместе с твоим багажом на Канал-стрит?
– Да, сэр. Мистер Риди встретил меня на причале с четкими инструкциями. Вы ведь знаете, он всегда в точности выполняет ваши приказы. – Льюис позволил себе едва заметную иронию, и мистер Рейси смерил его взглядом.
– Мистер Риди делает то, что я ему велю. В противном случае он вряд ли проработал бы у меня тридцать лет.
Льюис молчал, и мистер Рейси осмотрел его критически.
– Э-э! Да ты, кажется, поправился! Здоровье не подводит? Ну, хорошо, хорошо… Кстати, к обеду приедет мистер Роберт Хаззард с дочерьми, они определенно захотят увидеть последние французские новинки в области галстуков и жилетов. Мальвина стала невероятно элегантной, как говорят твои сестры.
Мистер Рейси усмехнулся, а Льюис подумал: «Так и знал, это будет старшая дочь Хаззарда!» Легкий холодок пробежал по его спине.
– Что касается картин, – продолжал мистер Рейси с растущим воодушевлением, – я, как видишь, сражен этим проклятым недугом, и пока врачи не поставят меня на ноги, вынужден лежать здесь, пытаясь представить твои сокровища на стенах новой галереи. До тех пор, мой мальчик, едва ли мне нужно об этом говорить, никто не будет к ним допущен. Я должен осмотреть их первым и развесить надлежащим образом. Риди немедленно приступит к распаковке твоих вещей, а в следующем месяце мы переедем в город, и миссис Рейси, даст бог, устроит роскошнейший прием, который только видел Нью-Йорк, чтобы представить коллекцию моего сына… и, может… э-э… в честь еще одного знаменательного события в его жизни.
Льюис встретил слова отца неразборчивым, но почтительным бормотанием, и перед его затуманенным взором встало задумчивое лицо Триши Кент.
«Что ж, увижу ее завтра», – подумал он, покинув отца и тут же воспрянув духом.
Обойдя комнату в доме на Канал-стрит, где были распакованы и расставлены картины, мистер Рейси долго молчал.
Он отправился в город в обществе одного только сына, строго отклонив робкие намеки дочерей и немое, но зримое желание супруги их сопровождать. Хотя подагра отступила, он все еще был слаб и раздражителен, и миссис Рейси, трепетавшая от одной только мысли о том, чтобы «ему перечить», поторопилась увести девочек прочь под первым же хмурым взглядом мужа.
Надежды Льюиса крепли, пока он следил, как прихрамывающий родитель обходит комнату. Хотя картины и были расставлены по стульям и столам вкривь и вкось, так, чтобы на них падал свет, в полумраке пустого дома они расцвели новой явственной красотой. Ах, как он был прав – отец непременно должен ими владеть!
О проекте
О подписке
Другие проекты