Часть II

Глава IV

Взобравшись на выступающую скалу, Льюис Рейси любовался величественным видом Монблана.

Стоял погожий августовский день, но воздух в горах был таким колючим, что Льюису пришлось облачиться в подбитый мехом плащ, который подал по сигналу дорожный слуга, шедший за господином на почтительном расстоянии. Внизу, на изгибе горной дороги, стояла легкая изящная карета, которая доставила юношу сюда.

Прошло чуть больше года с тех пор, как он попрощался с Нью-Йорком с палубы пакетбота, шедшего вниз по заливу. Тем не менее в юноше, уверенно смотрящем на Монблан, по всей видимости, ничего не осталось от того зыбкого, почти нематериального существа, прежнего Льюиса Рейси, кроме разве что потаенного страха перед отцом. Однако и он, ослабленный расстоянием и временем, был скрыт горизонтом на другой стороне земного шара и, погруженный в глубокий сон, шевелился, лишь когда Льюис через какую-нибудь континентальную контору получал аккуратно сложенное, запечатанное сургучом письмо, написанное почерком его родителя. Рейси-старший писал нечасто, а если и писал, то в каком-то невыразительном, выспренном тоне. На бумаге он чувствовал себя не в своей тарелке, природный сарказм тонул в витиеватых цветистых пассажах, над которыми он корпел часами; так что всерьез пугали Льюиса лишь характерный изгиб некоторых букв да еще кошмарная привычка всякий раз полностью выписывать свой титул «эсквайр» вместо скромного «эск.».

Не то чтобы Льюис порвал со всеми воспоминаниями годичной давности. Многие из них по-прежнему жили в нем или, скорее, были перенесены в нового человека, которым он стал, – например, нежные чувства к Триши Кент, которые, к его удивлению, упорно сопротивлялись натиску томных английских красавиц и восточных гурий с миндалевидными глазами. Иногда, гуляя по старинным улочкам какого-нибудь легендарного города или любуясь красотой меланхоличного пейзажа, он вдруг как наяву видел перед собой знакомое смуглое личико с круглым лбом, высокими скулами и широко посаженными глазами, устремленными прямо на него; точно так же время от времени в экзотическом саду он замирал как вкопанный, услышав запах вербены, точь-в-точь как дома, на веранде. Его путешествие скорее подтвердило, чем опровергло семейное мнение о невзрачности Триши; ее черты не вписывались ни в один из представленных ему до этой минуты эталонов женской красоты; и все же она засела там, в его новом сердце и разуме, так же глубоко, как и в старом, хотя пылкость ее поцелуев охладела, а неожиданно грубые нотки в голосе больше не трогали. Временами он с раздражением говорил себе, что, постаравшись, мог бы вырвать ее из души раз и навсегда; однако она продолжала жить в нем, невидимая, но столь же значимая, неизгладимая, как изображение на дагерротипной пластинке.

Тем не менее все дело теперь представлялось Льюису вовсе не таким важным, как прежде. Внезапно обретенная зрелость превратила для него Триши из проводника, Беатриче, какой он когда-то ее видел, в балованного ребенка; и он со всеведущей улыбкой старца пообещал себе, что, добравшись до Италии, наконец напишет ей обещанное длинное письмо.

Его путешествие началось в Англии. Там он провел несколько недель, собирая рекомендательные письма, приготовляя дорожную карету и все необходимые принадлежности, а также разъезжая по городам и замкам, от Абботсфорда до Кенилворта, не упуская ничего, что заслуживало внимания развитого ума. Из Англии он переправился в Кале и медленно двинулся на юг, к Средиземному морю; там, сев на корабль до Пирея, он окунулся в настоящую сказку, превратившись из туриста в байроновского Гяура.

Именно Восток его преобразил; Восток, убогий и блистательный, развращенный и поэтичный, полный плутовства и романтики, блеска и нищеты, столь непохожий в своей грязи и сиянии на то, о чем мечтала прилежная юность Льюиса Рейси. После Смирны с ее базарами, после Дамаска и Пальмиры, Акрополя, Митилены и Суниона что могло остаться в его памяти от Канал-стрит и лужайки перед проливом? Даже комары, казавшиеся поначалу единственным связующим звеном, были другими, поскольку он сражался с ними в иных обстоятельствах; молодой человек, путешествовавший по пустыне в арабском платье, спавший в шатре из козьей шерсти, ограбленный разбойниками на Пелопоннесе и собственными проводниками в Баальбеке, а также таможенниками везде и всюду, с улыбкой взирал на кошмары, что бродят по Нью-Йорку и реке Гудзон. Тот, прежний Льюис Рейси, еще выныривавший изредка на поверхность, казался теперь законсервированным в своей благонадежной скуке, как заспиртованный младенец. Даже гнев Рейси-старшего теперь был лишь далеким отголоском грозы в чудный летний вечер. Разве мог отец по-настоящему напугать Льюиса? Да теперь его даже Монблан не пугал!

Он еще смотрел на леденящие душу вершины с чувством если не превосходства, но равенства, когда другая карета остановилась возле его собственной и молодой человек, также сопровождаемый слугой с плащом, нетерпеливо выпрыгнул из нее и стал взбираться вверх по склону. Льюис сразу узнал и экипаж, и стройную, подтянутую фигуру юноши, его синий сюртук, чванливый галстук и шрам, несколько обезображивающий красивый рот. Это был англичанин, прибывший в гостиницу «Монтаверт» накануне вечером с лакеем, проводником и таким запасом книг, карт и принадлежностей для рисования, который едва не затмил багаж самого Льюиса.

Поначалу Льюиса не особенно заинтересовал новичок, который, сидя в столовой особняком, казалось, даже не замечал попутчика. Однако правда состояла в том, что Льюису до смерти хотелось с кем-нибудь поговорить. Он был так плотно набит невероятными впечатлениями (которые изливались наружу лишь через узенький ручеек ночного дневника), что чувствовал: если не облечет их в слова и не обсудит с кем-нибудь, придав тем самым явственность, они вскоре растворятся в нечетком многоголосье смутных воспоминаний других путешественников. Незнакомец с синими глазами точно в тон сюртука и шрамом, рассекавшим щеку и выразительный рот, показался молодому человеку достойным слушателем. Сам англичанин, по-видимому, был иного мнения. Он сохранял вид отстраненно-меланхоличный, который тщеславие Льюиса сочло личиной, из тех, что надевают боги, спускаясь на землю по своим келейным делам; впрочем, Льюис льстил себе, что сухость его собственного прощания превзошла краткое «Доброй вам ночи» попутчика.

Сегодня все было иначе. Незнакомец приблизился, приподнял шляпу, открывая вздыбленные, как у статуи, волосы, и с улыбкой спросил:

– Вас, случайно, не интересуют формы перистых облаков?

Голос и улыбка были так ласковы и сопровождались взглядом столь обаятельным, что странный вопрос показался не только уместным, но и вполне естественным. Он удивил Льюиса, но не привел в замешательство. Покраснев от непривычного чувства собственного невежества, молодой человек простодушно ответил:

– Полагаю, сэр, меня интересует все.

– Достойнейший ответ! – воскликнул англичанин, протягивая руку.

– Однако вынужден добавить, – продолжал Льюис с отважной искренностью, – что мне еще не представлялось случая специально заниматься формой перистых облаков.

Спутник весело взглянул на него и произнес:

– Не вижу причин, почему бы вам не начать прямо сейчас!

Льюис так же весело согласился, а его собеседник продолжил серьезнее:

– Для того чтобы интересоваться чем-нибудь, достаточно это видеть. Полагаю, я не ошибусь, заявив, что вы – один из избранных счастливцев, наделенных зоркими глазами, – произнес англичанин, и Льюис залился румянцем в знак согласия. – Вы один из тех, кто был на пути в Дамаск.

– На пути? Да я был в самом городе! – воскликнул странник, едва не лопаясь от переполнявших его подробностей; а затем покраснел еще гуще, с запозданием поняв, что новый знакомый употребил название в переносном смысле, процитировав «Деяния святых апостолов».

Англичанин просиял.

– Вы были в Дамаске? В самом Дамаске? Лично? Но ведь это почти так же интересно, хоть и в другом смысле, как образование облаков и лишайников. Сейчас я должен посвятить себя жалким попыткам изобразить эти восхитительные пики. – Он махнул рукой в сторону горы. – Нудная работа, которая вряд ли вас заинтересует в столь возвышенной обстановке. Однако, может быть, вечером (я полагаю, мы остановимся в одной гостинице) вы уделите мне несколько минут и расскажете что-нибудь о ваших путешествиях. Отец упаковал вместе с моими кистями несколько бутылок весьма приличной мадеры; если вы удостоите меня своим обществом за ужином…

Обаятельно улыбаясь, он подал знак слуге разложить принадлежности для рисования, расстелил свой плащ на камне и с головой погрузился в работу прежде, чем Льюис забрался в свой экипаж.

Мадера не обманула ожиданий и вправду оказалась приличной, как обещал хозяин. Возможно, именно ее отменное качество придало ужину лоску; или же, напротив, общество голубоглазого англичанина превратило для крайне мало пьющего Льюиса Рейси каждую каплю в нектар.

Присоединяясь к новому знакомому, Льюис втайне надеялся, что сможет наконец выговориться; когда ужин завершился (молодые люди засиделись до рассвета), он понял, что в основном слушал. Нельзя сказать, чтобы спутник не давал ему и слова вставить, напротив, возможностей высказаться было предостаточно. Вот только стоило Льюису упомянуть малейшую деталь, как воображение собеседника захватывало его, словно камешек в бурливом водовороте. Все, что говорил Льюис, попутчик рассматривал под необычным углом, порождая совершенно новый поток мыслей; заурядный факт становился многогранным кристаллом, играющим неожиданными огнями. Ум молодого англичанина существовал в мире, куда более богатом на ассоциации и цитаты, чем мир Льюиса, однако его пылкая общительность, прямота речей и манер мгновенно очаровали простодушную юность ньюйоркца. Конечно же, не мадера ускоряла бег времени и наполняла его волшебством; это волшебство общения придавало мадере (превосходной и первостатейной, как впоследствии выяснил Льюис) вкус, которого не мог предложить никакой другой сорт вина.

– Мы непременно должны встретиться в Италии! Я мог бы показать вам столько удивительных вещей! – заявил молодой англичанин, когда они поклялись в вечной дружбе на гостиничной лестнице.