От семейства Рейси, бывшего столь влиятельным в Нью-Йорке сороковых годов, спустя полвека, во времена моего детства, осталось лишь одно имя. Как и многие другие потомки гордого маленького колониального общества, Рейси исчезли, забытые всеми, кроме нескольких старых леди, одного или двух специалистов по генеалогии да кладбищенского сторожа церкви Святой Троицы, хранившего записи об их могилах.
Конечно, кровь Рейси еще прослеживалась в нескольких близких им семьях: Кенты, Хаззарды, Косби и многие другие с гордостью говорили, что один из их предков подписывал Декларацию независимости, однако к судьбе его потомков они уже не проявляли интереса. Старые ньюйоркцы, так славно жившие, так вольно тратившие деньги, покинув свои обеденные столы и церковные скамьи, развеялись, как горстка пепла.
Мне довелось услышать это имя лишь потому, что его обладательница, единственный уцелевший осколок прежнего величия, была дальней родственницей моей матери. В дни, когда мать полагала, что я буду вести себя хорошо, поскольку назавтра мне обещано что-нибудь особенно приятное, она водила меня к своей тетушке.
Старая мисс Алетия жила в доме, известном мне как «дом дядюшки Эбенезера». Должно быть, в свое время он был великолепным образцом домашней архитектуры; теперь же его считали чудовищным, хоть и достойным уважения пережитком старины. Мисс Рейси, искалеченная ревматизмом, обыкновенно сидела наверху, в огромной холодной комнате, скудную обстановку которой составляли мозаичные столики, палисандровые этажерки да портреты бледных печальных людей в странных одеяниях. Крупная мрачная старуха в черном кружевном чепце была такой глухой, что сама казалась древней реликвией, Розеттским камнем, к которому утерян ключ. Даже для моей матери, воспитанной в обычаях этой исчезнувшей теперь фамилии и смутно понимавшей, кого мисс Рейси имела в виду, говоря о Саре Энн, Мэри Аделин и Дяде Докторе, общение с ней было тягостным и томительным. Мои детские выходки мать чаще поощряла, чем порицала.
Во время одного из таких визитов, вяло блуждая взглядом по комнате, я заметил среди скучных портретов трехцветный пастельный рисунок сидящей на траве темноглазой девочки с высоким лбом в клетчатом платьице и расшитых панталончиках. Потянув маму за рукав, я спросил, кто она, и мать ответила:
– А, это бедная маленькая Луиза Рейси, умершая от чахотки. Сколько она прожила, Алетия?
Чтобы донести этот простой вопрос до тетушки, потребовалось десять долгих нелегких минут. Когда мы наконец добились желаемого и мисс Рейси с видом загадочного неудовольствия обронила глубокомысленное «одиннадцать», мама была слишком измотана, чтобы продолжать расспросы. Она повернулась ко мне с одной из потаенных улыбок, понятных лишь нам двоим, и произнесла:
– Бедное дитя должно было унаследовать галерею Рейси.
Мальчишке моего возраста ее слова совершенно ни о чем не говорили, и я тогда не понял скрытого веселья матери.
Эта давнишняя, почти забытая сцена внезапно всплыла в моей памяти в прошлом году, когда в один из нечастых визитов в Нью-Йорк я отправился на ужин к старинному другу, банкиру Джону Селвину, и застыл в изумлении перед камином в его новой библиотеке.
– Ого! – только и смог вымолвить я, глядя на картину над очагом.
Хозяин расправил плечи, сунул руки в карманы и принял вид благопристойной скромности, который в хорошем обществе принято напускать на себя, когда другие восхищаются твоим имуществом.
– Макрино д’Альба? Да-да… единственное, что мне удалось сцапать из коллекции Рейси.
– Единственное? Н-ну…
– О, ты просто не видел Мантенья, и Джотто, и Пьеро делла Франческа… Черт возьми, это была одна из прекраснейших картин Пьеро делла Франческа в мире – девушка в профиль с волосами в жемчужной сетке на фоне аквилегий; она вернулась в Европу – в Национальную галерею, я полагаю. А Карпаччо! Самый изящный маленький святой Георгий… уехал в Калифорнию… боже! – Он сел, тяжело вздохнув, словно голодающий, отвернувшийся от заставленного изысканными блюдами стола, и пробормотал будто бы в утешение самому себе: – Что ж, и эта покупка меня едва не разорила.
Я принялся перебирать в уме воспоминания в поисках ключа к загадочному явлению, названному им «коллекцией Рейси». Говорил мой друг таким тоном, который подразумевал, что упомянутые имена и картины знакомы каждому любителю искусства. И вдруг меня осенило.
– А это, часом, не картины бедной крошки Луизы? – спросил я, припомнив таинственную улыбку матери.
– Какой еще, к дьяволу, крошки Луизы? – Селвин недоуменно взглянул на меня и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Еще год назад они принадлежали той дуре, Нетте Косби… а она об этом даже не подозревала!
Мы уставились друг на друга вопросительно: Селвин был озадачен моей неосведомленностью, я же был поглощен попытками проследить генеалогию Нетты Косби. И преуспел.
– Нетта Косби… ты о Нетте Кент, вышедшей за Джима Косби?
– Ну да. Она дальняя родственница Рейси. Ей и достались картины.
– Ах, Нетта… я ведь мечтал жениться на ней, когда покинул Гарвард, – произнес я задумчиво, обращаясь скорее к самому себе.
– Ну, если бы твои мечты сбылись, ты получил бы в жены полнейшую идиотку. И лучшую в мире коллекцию раннего Возрождения в придачу.
– Лучшую в мире?
– Ты, видимо, еще не видел картин. Как долго ты жил в Японии? Четыре года? Тогда конечно. Нетта обнаружила их только прошлой зимой.
– То есть как – обнаружила?
– Вот так. На чердаке старой Алетии Рейси. Да ты ее помнишь – жила в той жуткой храмине на Десятой улице, когда мы были маленькими. Она ведь была родственницей твоей матери, да? В общем, старая дура прожила почти полвека с картинами ценою в пять миллионов над головой. Кажется, они лежали там с тех самых пор, как умер бедный молодой Рейси, который и собрал эти сокровища в Италии много лет назад. Мне не очень много известно об этой истории; я не особо силен в генеалогии, о Рейси и вовсе не знаю ничего, кроме того, что они состояли в родстве с половиной знатных семей города. А, ну и Рейси-билдинг, полагаю, названо в их честь. Вот только строили его не они.
Собравшись с мыслями, мой друг продолжил:
– Был один юноша… хотел бы я узнать о нем побольше. Все, что известно Нетте (точнее, все, что ее интересует): в молодости, сразу после окончания колледжа, примерно в сороковые годы, он отправился в Италию, где должен был по поручению отца купить несколько полотен Старых мастеров. Вместо этого молодой человек вернулся с потрясающей, совершенно невероятной коллекцией раннего итальянского Возрождения. Подумать только, ведь он был совсем мальчишкой!.. За покупку такого «хлама» старик просто-напросто лишил сына наследства, и оба, этот парень и его жена, в конце концов умерли много лет назад. Кажется, их так безжалостно осмеивали из-за картин, что они переселились в глубинку и жили там затворниками. Говорят, их странные призрачные портреты висели на стенах спальни мисс Алетии. Нетта показала мне один, когда я видел ее в последний раз: простенький рисунок ребенка, худосочной маленькой девочки с высоким лбом. Послушай, может быть, это и есть твоя крошка Луиза?
Я кивнул.
– В клетчатом платьице и вышитых панталончиках?
– По-моему, что-то в этом роде. Так или иначе, когда Луиза и ее родители умерли, картины достались мисс Рейси. Старая леди, очевидно, унаследовала их вместе с домом на Десятой улице в те времена, которых мы с тобой не можем помнить. Когда она умерла три или четыре года назад, родственники обнаружили, что она ни разу не поднималась на чердак взглянуть на картины.
– Ну и?
– Ну и она умерла, не оставив завещания, а ближайшей родственницей оказалась Нетта Кент-Косби. Имущество было не бог весть каким (по крайней мере, они так думали), а поскольку Косби всегда нуждались в деньгах, дом на Десятой было решено продать, и картины чуть было не ушли с молотка вместе с прочей обстановкой. Никто не предполагал, что они чего-то стоят, но аукционист предупредил, что если продавать все скопом: и картины, и ковры, и постельные принадлежности, и мебель, – цена существенно упадет. У Косби кое-где были голые стены, и они решили отреставрировать некоторые картины (около тридцати) и оставить себе. «В конце концов, – изрекла Нетта, – насколько я вижу сквозь слои пыли и паутины, они напоминают неплохие копии ранних итальянских вещей». Поскольку денег на мастера у нее не было, она решила привести картины в порядок самостоятельно, и однажды, как раз когда она, засучив рукава, колдовала над тем шедевром, что висит прямо перед тобой, в дверь позвонил тот, кто всегда звонит в таких случаях, – эксперт. В нашей истории им оказался молчаливый молодой человек, связанный с Лувром; он передал ей письмо из Парижа, она же пригласила его на один из своих дурацких званых ужинов. Когда о нем доложили, Нетте показалось забавным предстать перед гостем во всем великолепии своего занятия – у нее красивые руки, ты, должно быть, помнишь… Пройдя в столовую, молодой человек нашел хозяйку склонившейся над картиной с ведром горячей воды и мылом; схватив ее за руку с такой силой, что на ней остались синяки, эксперт возопил: «Господь всемогущий! Только не горячей водой!»
Мой друг откинулся назад со вздохом, в котором негодование смешалось с удовлетворением, и мы умолкли, глядя на великолепное «Поклонение» над камином.
– Вот так я и сумел ее купить. Без значительной части старого лака, зато со скидкой. К счастью для Нетты, это была первая картина, попавшаяся ей под руку. Остальные… у меня нет слов, мой друг, их нужно видеть. Подожди-ка, у меня где-то был каталог…
Он принялся суетливо искать каталог, а я спросил, памятуя, как чуть было не женился на Нетте:
– Хочешь сказать, она не оставила себе ни одной картины?
– Отчего же, оставила. В виде драгоценностей и «Роллс-Ройсов». А их новый дом на Пятой авеню? Чем не жемчужина раннего Возрождения? – закончил он, ухмыляясь. – Самое смешное во всей этой истории, что Джим как раз собирался развестись с Неттой, когда обнаружились эти картины.
– Бедная крошка Луиза, – вздохнул я.
В старом Нью-Йорке пятидесятых бал правили несколько семейств, живших в простоте и достатке. Одним из них было семейство Ролстон.
Крепко сбитые англичане и чуть более тяжелые на подъем румяные голландцы, перемешавшись, создали общество преуспевающих рассудительных мотов. «Делай дело красиво» – был их девиз в благоразумном мире, зиждущемся на состояниях банкиров, торговцев колониальными товарами, кораблестроителей и судовых поставщиков. Эти сытые неповоротливые люди (которые казались европейцам желчными диспептиками лишь потому, что капризы климата избавили их от лишней плоти и туже натянули нервы) жили в благородном болоте, поверхность которого никогда не возмущали глупые драмы, время от времени бушевавшие в глубинах. Чувствительные души в те дни были подобны приглушенным сурдиной клавишам – Судьба играла на них беззвучно.
В этом замкнутом мирке, построенном из плотно подогнанных кирпичиков, Ролстоны и их ответвления занимали самый обширный сектор. Будучи представителями английского среднего класса, они приехали в колонии не умереть за идею, а жить ради материальных благ, даруемых банковским счетом. Результат превзошел ожидания, и успех отразился на их вере. Просвещенная Церковь Англии под умиротворяющим названием «Евангелистская церковь Соединенных Штатов Америки» избавилась от непристойных намеков в обряде венчания, деликатно проигнорировала грозный афанасьевский символ веры, заменила «Отче наш, что на небесах» на более уважительное «Отче наш, который на небесах» и теперь как раз соответствовала духу компромисса, на котором воздвигли себя Ролстоны. Всему роду было присуще безотчетное отвращение к новым религиям, равно как и к людям, не принадлежащим ни к одной из церквей. Формалисты до мозга костей, они являли собой тот консервативный элемент, что скрепляет новые общества, как морские растения – дно океана.
В сравнении с Ролстонами даже такие ретрограды, как Лоуэллы, Хэлси или Вандергрейвы, казались беззаботными, равнодушными к деньгам, почти безрассудными в своих желаниях и решениях. Старый Джон Фредерик Ролстон, почтенный основатель рода, ощутив разницу, подчеркнул ее в разговоре с сыном, Фредериком Джоном, в котором заметил некоторый интерес к неизведанному и не приносящему прибыли:
– Ты позволяешь Лэннингам, Дагонетам и Спендерам играть с огнем, а потом, прикрываясь твоим именем, гасить свои долги. В них бурлит дворянская кровь, у нас с ними ничего общего. Да они же вырождаются! Мужчины, я имею в виду. Как ты не видишь? Если желаешь, можешь позволить сыновьям жениться на ком-то из их девочек, они привлекательны и благонравны (хотя я бы предпочел им кого-то из Лоуэллов, Вандергрейвов и им подобных семей). Однако не позволяй моим внукам болтаться в компании этих типов по скачкам и игорным домам на юге, в Новом Орлеане и этом чертовом Спрингс. Только так ты защитишь семью от невзгод. Только так!
Фредерик Джон слушал и повиновался; женился на одной из дочерей Хэлси и покорно следовал по стопам отца. Он принадлежал к осмотрительному поколению нью-йоркских джентльменов, чтивших Гамильтона, служивших Джефферсону и мечтавших спроектировать Нью-Йорк подобно Вашингтону, а в итоге сделавших из него нечто вроде рашпера, чтобы не прослыть снобами в глазах людей, которых они втайне презирали. Лавочники телом и душой, они выставляли в витринах наиболее продаваемый товар, пряча свое личное мнение в кладовой, где за ненадобностью оно постепенно тускнело и ветшало.
О проекте
О подписке
Другие проекты