Глава 2

Четыре месяца назад я ушла из Эдема.

Или, если точнее, меня оттуда выдворили. Почти как Адама и Еву из того злосчастного сада – я достигла Эдема вместе с крохотной группкой пилигримов и тут же получила от ворот поворот. Эдем был единственным в своем роде городом, управляемым людьми, огороженным раем, где никакие чудовища и демоны не охотились на ничего не подозревающих граждан. А я принадлежала к чудовищам, которых горожане опасались более всего. Мне в Эдеме места не было.

Но я бы там в любом случае не осталась. Мне нужно было выполнить данное себе обещание. Найти кое-кого, помочь ему, пока не стало слишком поздно.

Так что я ушла из Эдема, расставшись с людьми, которых защищала по дороге туда. Их было меньше, чем тогда, когда я к ним присоединилась, – путешествие выдалось тяжелым, нескольких человек мы потеряли. Но я радовалась за тех, кто дошел до Эдема. Теперь они находились в безопасности. Им больше не нужно было бояться холода и голода, прятаться от мародеров и вампиров. Им больше не угрожали бешеные – злобные безмозглые твари, бродящие повсюду по ночам, убивающие любого, кто им попадется. Нет, те, кто добрался до Эдема, обрели свою тихую гавань. Я была счастлива за них.

Правда, был среди них один человек… с которым мне не хотелось расставаться.

На следующую ночь ясное небо усеяли звезды, холодный месяц освещал мой путь. Не было слышно ничего, кроме ветра и хруста снега под ботинками. Как всегда, когда я шагала в одиночестве по безмолвным пустошам, мои мысли устремлялись совсем не туда, куда мне бы хотелось.

Я стала думать о прошлой жизни, в которой я была просто Элли – человеком, уличной крысой, Элли с Периферии, добывавшей скудные средства к существованию со своей бандой: мы терпели голод, нужду и миллион других напастей лишь для того, чтобы считать себя «свободными». До той самой ночи, когда мы искусили судьбу сильнее обычного и поплатились за это. Нью-Ковингтон. Так назывался город, в котором я родилась, выросла и в конце концов умерла. За семнадцать лет жизни ничего другого я не узнала. Мне ничего не было известно ни о мире, лежащем за Внешней стеной, ограждавшей людей от бешеных, ни о Внутреннем городе, где в темных сверкающих башнях жили вампиры – и смотрели на всех нас свысока. Мое существование протекало на Периферии, на задворках Нью-Ковингтона, где за заборами держали помеченный татуировками человеческий скот. Правила были просты: если ты клейменый – Отмеченный хозяевами, – то тебя будут кормить и худо-бедно о тебе заботиться, но подвох в том, что ты принадлежишь вампирам. Ты их собственность. И это значит, что ты обязан регулярно сдавать кровь. Если ты Неотмеченный, тебе придется самому себя обеспечивать в городе, где нет никакой еды, кроме той, что поставляют господа, но по крайней мере вампы не заберут твою кровь, если только не поймают тебя.

Разумеется, над нами постоянно висела угроза голодной смерти. Когда я была человеком, то боролась с голодом каждый день. Моя жизнь практически целиком вращалась вокруг поисков еды. В банде нас было четверо: я, Лукас, Крыс и Шест. Все мы были Неотмеченными – уличными крысами, попрошайками и ворами, жили вместе в здании заброшенной школы и едва сводили концы с концами. Так было до той грозовой ночи, когда мы совершили вылазку за Внешнюю стену, чтобы найти еды… и сами стали пищей. Было глупо покидать безопасные пределы Нью-Ковингтона, но я настояла на своем, и мое упрямство стоило нам всего. Лукас и Крыс погибли, а меня порвала стая бешеных.

Моя жизнь должна была окончиться в ту ночь под дождем.

Думаю, в каком-то смысле она и окончилась. В ту ночь я умерла на руках у Кэнина. А теперь, превратившись в чудовище, вернуться к своему прошлому существованию уже не могла. Один раз я попыталась поговорить с бывшим другом, парнем по имени Шест – я долгие годы заботилась о нем. Но, увидев, кем я стала, Шест в ужасе закричал и бросился прочь, лишь подтвердив то, о чем всегда твердил мне Кэнин. Пути назад не было. Я не могла вернуться в Нью-Ковингтон, не могла вернуться в свою прошлую жизнь, не могла вернуться к людям. Кэнин с самого начала был прав. Он всегда был прав.

Я часто думала о нем, о тех ночах, что мы провели в потайной лаборатории под вампирским городом, где я родилась. Думала о его уроках, о том, как он наставлял меня, что значит быть вампиром, как охотиться, драться и убивать. Думала о своей добыче – людях, об их криках, о теплой крови во рту, опьяняющей и ужасной. И о том, как ясно Кэнин дал мне понять, что теперь я кровосос и демон, однако могу сама выбирать свой путь.

«Ты чудовище. – Его голос звучал в моих ушах так отчетливо, словно он стоял передо мной, буравя меня взглядом своих темных глаз. – Ты вампир, и это навсегда. Но что за чудовище из тебя выйдет, решать тебе». Этот урок оказался самым важным, я поклялась, что никогда его не забуду. Но был и другой урок, который я поначалу усвоила плохо. Он был о том, как не привязываться к людям…

Вот тут-то мои мысли-предатели и обратились к стройному парню с взлохмаченными светлыми волосами и серьезными голубыми глазами. Я вспомнила его улыбку – чуть кривоватую, предназначенную лишь для меня. Я вспомнила его прикосновения, жар, что исходил от него, когда он был рядом. Вспомнила, как скользили его пальцы по моей коже, вспомнила его теплые губы на своих губах.

Я встряхнула головой. Иезекииль Кросс был человеком. Я была вампиром. Что бы ни творилось у меня в душе, как бы ни были сильны мои чувства, я никак не могла отделить позыв поцеловать Зика от страстного желания вонзить клыки ему в горло. Это была вторая причина, по которой я покинула Эдем, ни с кем не попрощавшись, не сказав никому, куда пойду. Находясь рядом с Зиком, я неизбежно подвергала его жизнь опасности. В конце концов я бы его убила.

Лучше оставаться одной. Вампиры – хищники, наш Голод всегда с нами – жажда человеческой крови может захлестнуть нас в любую минуту. Поддашься Голоду – убьешь людей, что окажутся рядом. Это стало для меня жестоким уроком, и повторять его я не хотела. Он всегда был со мной – страх совершить ошибку, позволить Голоду снова овладеть мной, а потом очнуться и обнаружить, что я убила кого-то, кого знаю. Даже те, на кого я охотилась, – бандиты, мародеры, убийцы – все равно были людьми, живыми существами, которых я убивала, чтобы прокормиться. Чтобы не напасть на других. Я могла выбирать жертву, но обойтись без жертвы в конечном счете было невозможно. Меньшее из двух зол все равно оставалось злом. Зик был слишком хорошим человеком, я не могла увлечь его за собой в эту тьму.

Усилием воли я заставила себя прекратить думать о Зике, пока боль не стала нестерпимой. Чтобы отвлечься, я сосредоточилась на зове, на том странном притяжении, природу которого я не понимала до сих пор. Бодрствуя, я едва его ощущала – лишь во сне я могла слышать мысли Кэнина, смотреть его глазами. По крайней мере, могла до того последнего видения, когда Саррен загнал Кэнину в грудь деревянный кол, погрузив его в спячку.

Я больше не чувствовала того, что чувствовал Кэнин. Но, сконцентрировавшись, понимала, в каком направлении надо идти, чтобы добраться до господина. Именно это я сейчас и сделала – прогнала из головы все прочие мысли и сосредоточилась на Кэнине.

Я все еще ощущала зов, слабую пульсацию, ниточку, что тянулась к востоку, но… что-то было не так. Никакой опасности, никакой угрозы, лишь странное чувство где-то глубоко внутри меня, как когда ты понимаешь, что забыл о чем-то, но никак не можешь вспомнить, о чем именно. До рассвета оставалось еще несколько часов – мне не грозило оказаться на свету на открытом пространстве. Забыть я не могла ничего, кроме своего меча, а он висел в ножнах за моим плечом. Почему же мне было так тревожно?

Несколько минут спустя до меня дошло.

Зов, которому я следовала, – это странное, но безошибочное ощущение знания – словно бы медленно рассеивался, теперь он шел из разных мест. Я остановилась посреди дороги: что, если я ошибаюсь? Нет, я не ошибалась. Меня до сих пор сильно влекло к востоку, но была и еще одна линия притяжения, послабее, – на север. Я наморщила лоб. Два направления. Что это может значить? И куда же мне теперь идти? «Восточное» чувство было сильнее, «северное» я едва ощущала, но отмахнуться от него было невозможно. Сколь бы немыслимым это ни казалось, я достигла перепутья. И понятия не имела, какую дорогу выбрать. Неужели Кэнин как-то сумел освободиться? Может быть, он бежит на север, а я преследую лишь Саррена? Сам Саррен вряд ли пустится в бегство. Чем больше я думала, тем сильнее хмурилась и тем тревожнее мне становилось. А это точно Саррен? Я вообще могу его чувствовать? Мы не связаны кровным родством, мы, насколько я знаю, никак не связаны. Что происходит? Совершенно растерянная, я стояла, пытаясь решить, что делать, куда идти. Вся эта история с призывающей кровью была для меня в новинку, и я понятия не имела, почему возникает два зова вместо одного. Может, Саррен покормился от Кэнина? Или он все же связан родством со мной и моим господином – в каком-то далеком прошлом, столетия назад?

Я столкнулась с загадкой и разрешить ее никак не могла. В итоге я продолжила путь на восток. Неуверенность и сомнения так и глодали меня, другой зов не смолкал, но я была не в состоянии оказаться в двух местах одновременно – необходимо было выбрать направление и придерживаться его. Так что я предпочла более сильный зов, и, если он приведет меня прямо к обезумевшему вампиру-психопату, горящему желанием содрать с меня кожу, значит, будем разбираться с этой хренотенью.

Когда следующим вечером я проснулась, источник второго зова резко сместился на запад. Я не стала обращать на него – и на свои сомнения – внимание и продолжила путь на восток. Еще две ночи я шла по нескончаемому лесу и развалинам маленьких городков и не видела ничего, кроме дороги и изредка мелькающих в темноте диких зверей. В этих местах было полно оленей, енотов, опоссумов, иногда меж деревьями и руинами домов искала добычу пума. Животные меня не беспокоили, лишь злобно косились, и я их тоже не трогала. Голода я не чувствовала, а звериная кровь – мне пришлось узнать об этом дорогой ценой – не могла успокоить внутреннего демона.

Снегу и густолесью не было конца. Дорогу, по которой я шла, с одной стороны душила растительность – корни расщепляли асфальт, из трещин тянулись побеги. В конце концов дорога сделалась шире, на ней начали встречаться остовы машин – присыпанные снегом ржавые металлические скорлупки. Их становилось все больше и больше. Я приближалась к городу, и мои инстинкты забили тревогу. Небольшие поселения и пригороды по большей части представляли собой безжизненные руины – безмолвные разрушающиеся дома вдоль заросших улиц. Но крупные города, в которых когда-то жили бок о бок тысячи людей, теперь населяли иные обитатели.

Дорога сделалась еще шире, превратилась в шоссе – оно упрямо боролось с наступающим лесом. Автомобилей стало еще больше, они образовали настоящий лабиринт из ржавого металла и стекла, правда лишь на той стороне, что вела из города. Я шла по другой, пустой полосе, мимо бесконечного застывшего потока разбитых машин, стараясь не глядеть внутрь, хотя иногда не увидеть что-то было невозможно. Скелет распластался на руле искореженного автомобиля, наполовину присыпанный снегом, напáдавшим сквозь разбитое ветровое стекло. Еще один скелет – под обугленным перевернутым грузовиком. Тысячи людей попытались одновременно покинуть это место. От чего они бежали – от эпидемии или от безумия, что вскоре последовало за ней?

Мой путь петлял по заваленному снегом городу, покрытому толстой коркой льда. Покинув запруженное машинами шоссе, я углубилась в переплетение пустых переулков – здесь идти было легче.

Перебравшись по продуваемому ветром мосту через мрачную серую реку, я наткнулась на огромное мраморное здание, относительно незаросшее и удивительно целое. Движимая любопытством, я приблизилась и пошла вдоль стены, тем более что эта громада была как раз на пути, который подсказывал зов. Крыша наполовину обрушилась, несколько поддерживающих ее по периметру громадных колонн были сломаны. Целый угол здания обвалился внутрь, по полу рассыпался битый камень. Осторожно оглядевшись по сторонам, я нырнула в пролом.

Внутри оказалось огромное и потому кажущееся пустым пространство. Здесь, похоже, никто не жил, кроме одинокой совы – когда я вошла, она слетела из-под высокого сводчатого потолка. Мраморные колонны обрамляли стены с выгравированными на них словами – правда, надписи растрескались так, что прочесть их было уже невозможно.