– Викуля общалась в «Зукте». Сначала просто общалась, потом они стали ругаться. Илюша ей говорил: не надо, не надо. Но она всё равно… Это группа «Материнство», всякие там проблемы и… всякое. Викуля сказала: «Тогда ты не мать. Ты просто та, кто родила, и всё. Никто. Просто биологическая мать». А та, другая, ей ответила: «А ты – просто геологическая. Ты – геологическая мать». И засмеялась. А потом прилетел этот странный значок. Знаете, такой, похожий на снежинку со стрелочками. Тогда мы не знали, что он значит. Потом, конечно, узнали. Это перечёркнутая двухсторонняя стрела. Необратимость проклятья…

Уралов легонько кивнул головой, показывая свою готовность слушать дальше, но Зыркина сказала:

– Всё. Больше рассказывать нечего. Когда значок прилетел, Викуля стояла вон там. Всё случилось за секунду, даже быстрее…

Владислав Николаевич встал и походил по комнате. Глянул, что делает Илья (ничего: покачивался в гамаке, может быть, музыку слушал). Спросил:

– Вот здесь она стояла?

Зыркина кивнула и прикрыла глаза. Было очевидно, что она вполне понимает: беспонтовый вопрос из серии «чтобы не молчать».

– Марина Борисовна… Я лицензированный координатор. Координаторская Лига не осуществляет координирований типа «живое – неживое».

– Но Викуля жива! Проклятье не убивает, я узнавала, я знаю! Оно делает другим, но… Но она жива, просто как-то по-другому!

– Координаторская Лига не признаёт возможности существования проклятий. И не только она…

– Зачем вы это говорите? Вы нам не поможете? – В голосе Зыркиной была даже не досада, это было отчаянье.

– Поймите, – как можно мягче сказал Уралов, – даже если мы будем исходить из того, что она жива, видимых признаков жизни она не подаёт. Никаких. Контакты с ней… затруднительны.

Формулировка с этой «затруднительностью» была такой вопиюще глупой, что Уралов смутился, но Зыркиной, видно, было не до формулировок.

– Ничего не затруднительно, – возразила она. – Ну а Рита? С ней же он общается!

– Но Рита – человек… – Уралов осёкся. – Погодите. Рита – человек?..

– Рита – рюкзак! Этот чёртов его рюкзак с этим… рукавом! Рюкзачка… Она на этом рукаве по канату может ездить.

– Тоннельная система подъёма? Илья увлекается альпинизмом?

– Нет, он… Он включает режим «прерывистый подъём», и тогда этот рукав… в рукав… – смутилась тётушка.

– Да, я понял. Откуда вы это знаете?

– Он в «Зукте» рассказывал… Вы только не подумайте, что я против! Рита – хороший вариант, и он её правда любит. Дело не только в…

– В альпинизме, – не удержался, подсказал координатор.

– Да, – вяло улыбнулась стеснительная тётушка, – не только в этом. Он разговаривает с ней, они всегда вместе. Ему никакую другую не надо, Риту подавай – и никого больше. А чёртовой я её назвала так, не со зла. По-семейному, наверно. Я тоже к ней привыкла. Всё было бы у нас хорошо. Если бы не с Викулей беда… Но ведь она жива! И Илюше так нельзя, он должен… Вы нам поможете? Знаете, как это сделать?

Может быть, это «знаете, как?..» и было последней каплей. В том-то и дело, что Уралов – знал. Пожалуй, только он и знал. Он – и братец. Но конкретно сейчас просили его, обратились к нему.

– Я помогу, – сказал Владислав Николаевич так тихо, что Зыркина, боясь переспросить, наклонила голову – точь-в-точь собакевич, старающийся уловить смысл. – Помогу, – громче пообещал Уралов. – Зовите Илью… как его, кстати, по-отчеству?

– Юрьевич.

– Юрьевич… А отец его где?

– Во рте, – вся перекривилась Зыркина.

– ?

– Фильченко – торговый агент «Perl»-а. Всё, что Илюша от него видел – перламутровый лак на зубы.

– Да. Я тоже видел.

– Отвратительно.

– Отвратительно. Зовите Илюшу.

2. Гузель Саянова. Двадцать пять лет

Парадокс. Прямо перед Ураловым сидела девушка редкой красоты, а он уставился не на неё, а на морскую свинку в прозрачном шаре. Такой шар называется мэзон, как пояснила красавица-гостья, по-французски – «домик».

Три, как минимум, ощущения вызывал в координаторе этот домик: любопытство, недоумение и отвращение. Он слышал про подобные украшения, но своими глазами видел впервые. Чёрт знает что такое * выражение, не одобряемое, но разрешённое СРЭК *. Сомнительная диковинка.

– Мэзон, – раздумчиво повторил Уралов. – Но он же тяжёлый.

– Да, до ужаса, – капризно призналась Гузель. Похоже, это был её обычный тон. – Очень тяжёло, зато очень красиво. Всё красивое очень тяжело.

По части «красивого» Уралов бы, пожалуй, поспорил.

Конструкция, конечно, по-своему любопытная, и видно, что страшно дорогая. Шар стилизован под глобус: золотые параллели и меридианы, едва просматриваемый, мерцающий «географический» принт. И всё это великолепие – на мощном золотом обруче, надёжно обхватывающем запястье Гузели. Такой фасон («Такой фасон, такой мэзон», всплывало в уме что-то из рекламы). Браслет с шаром. Шар со свинкой. Свинка с неординарной судьбой…

Владислав Николаевич не был поклонником грызунов, отнюдь, однако сложно было не заметить, что сам изнурённый красотой и фортуной грызун вид имел самый плачевный. Ему было тесно. Он был весь мокрый. Нетрудно было догадаться, что за лужица, золотистая и переливающаяся как ртуть, преследует его по всему шару. Местами по стенкам были размазаны кляксы тоже вполне понятного происхождения, и тоже почему-то золотистые.

– Гузель, а почему помёт такого цвета? Чистое золото…

– От корма. Это специальный корм. Я же говорю – чтобы красиво.

– Чтобы красиво… Красивая свинка. Как её зовут?

– Никак. Не знаю. Например, Свин.

– Эй, Свин, ты там как? – Уралов легонько постучал пальцем по шару.

Гузель недовольно дёрнулась.

Свин, точно очнувшись, задвигал лапами, пытаясь ползти по отвесной стенке шара, тут же сполз обратно в лужу и замер, словно резко заснул с открытыми глазами или впал в какой-то ступор.

Координатор вернулся за стол.

– Послушайте, Гузель…

– Не называйте меня «Гузель»! – раздражилась красавица.

– Как будем называть?

– Не знаю. Можно же и никак.

– Никак неудобно. Как вас зовут друзья?

Девушка неопределённо повела плечиком. Да, очень красивая. Сладкая и до мелочей продуманная – это смуглое плечико из-под… пара идеальных локонов на… то, сё, пятое, десятое; в, под, над, из, поверх… – и вдруг этот дикий мэзон!

Она всё никак не могла устроить «мэзонистую» руку – укладывала её на подлокотник, на колени, на другую руку, – но шар тут же начинал куда-то клониться, а бедная свинья то заваливаться, то карабкаться…

– Послушайте. Может быть, вам это снять? Временно. Чтобы не отвлекало. И мы поговорим о том, что… О сути. С чем вы пришли?

– Куда снять?? Кого?? – округлила глаза гостья – насколько вообще можно округлить такую их миндалевидную, удлинённую разновидность. – Я пришла – с этим! – тряханула она своим золочёным мэзоном так, что Свин, ударившись о стенку шара с одной стороны, отлетел к противоположной, чтобы только потом уже брякнуться на дно (туда, где это самое дно было на данный момент) и замереть в очередном ошалении.

– «С этим»? Со свинкой?

– С мэзоном, – горделиво поправила гостья.

– Я слушаю, – приглашающе произнёс Владислав Николаевич, вполне, впрочем, уверенный: случай не его.

Смуглая красавица в очередной раз попыталась пристроить руку удобно, и хрупкое равновесие наконец-то случилось.

– Я хочу решить вопрос, – взяла она быка за рога.

– Так. Попытаемся, – кивнул Уралов (он чуть не сказал «похвально», но сдержался).

– Мне кажется, что я делаю что-то не то.

– Со свинкой?

– Со всем. Но заметила на свинке. Я всё время про неё забываю. Я… – Прекрасная гостья менялась просто на глазах, она стала сосредоточенной и напряжённой. Сладкой и изящной больше не казалась, казалась (откуда только что взялось) «амазонистой» и крепкой, собранной и даже решительной – как будто собирается прыгать с вышки. – Я не чувствую ответственности, – выдохнула она.

– Хорошо, понятно. Дальше.

– Если бы ответственность была – я бы не забывала. Я была бы… аккуратнее. Думала бы, как поменьше стучать, трясти, – она помахала рукой, бултыхая свинку как несчастную рыбу в воздушном аквариуме, – свинья же ударяется! Может быть, я бы даже посадила её в обычную клетку. Или не обычную – а целый городок… Что вы так смотрите на меня? Я что-то не то говорю?

– То.

– Вот видите. Я правильно говорю! То. Но у меня… – девица опять напряглась, пытаясь выразить самую суть, – но у меня нет сил делать то. И это – плохо.

– Это… не очень хорошо, – немного помолчав, согласился Уралов. – Но я не выдаю силы, – сочувственно улыбнулся он. Действительно сочувственно. Обеими руками он был за, чтобы Свин жил в каком-нибудь чудесном многоуровневом городке, а не в этом говнозолотом шаре. Да и не только в Свине дело. Конечно не только. Задумалась девица. И что-то и в самом деле она говорит ТО. И что-то в ней самой есть необычное и даже, пожалуй, могущественное. Вдруг проглянуло оно через слои сладкого, и это завораживало.

– Я не прошу выдать силы, – нахмурилась «новая амазонка». – Я прошу скоординировать связь.

– Кого и с кем? – спросил координатор, сильно опасаясь, что его мгновенная догадка окажется верной.

– Меня – с этой свинкой, – пошевелила она рукой, качая шар.

Владислав Николаевич молчал, глядя на волшебно бликующую «глобальную» качку.

Свин, омываемый золотистой вязкой жижей, на движение не прореагировал никак.

– Свинка – животное, – сам не зная зачем, напомнил координатор.

– Точно, – без тени улыбки кивнула Гузель.

– Почему…

– Чтобы была ответственность. Будет ответственность – всё будет по-другому.

Девушка смотрела таким прямым взглядом, что Владислав Николаевич отвёл глаза.

– Не имею права, – твёрдо сказал он. – И возможности не имею. Координирование типа «человек – животное» не осуществляется с… с две тыщи лохматого года. Нецелесообразно. А в вашем случае…

– Что в моём случае?

– В вашем случае особенно. У свинок слишком низкая организация. И ещё… – Уралов замолк, не будучи уверенным, говорить или нет. Но глянув на упрямое (теперь уже и упрямо-недовольное) лицо гостьи, решился. – И ещё: посмотрите на Свина. Как вы думаете, сколько ему осталось?

– Ровно десять секунд, – каким-то изменившимся тоном ответила Гузель. Насмешливым? Она начала считать. – Раз… два… три… – Ткнув в какой-то еле слышно пискнувший сенсор, она расстегнула обруч и принялась откручивать верхнее полушарие своего хитровычурного «глобуса».

Последний поворот получился резким, и только замечательная реакция девушки позволила выплеснуться «золотишку» на пол, а не на её удивительную, местами короткую, местами длинную юбку.

– Шесть… семь… – морщась от поплывшего запаха, Гузель положила открученное полушарие на пол, а из второй половины, двумя пальцами за шкирку, вытащила свинку, болтающую мокро-золотистыми лапами.

Вторая часть конструкции была отправлена к первой, а свинка перехвачена за горло.

– …Десять. – Гузель сильно сжала руку.

Со свинки потекла струйка «золота», образуя лужицу рядом с разобранным мэзоном на полу.

– Клининг ежедневный? – спросила девушка и, не дожидаясь ответа, разжала пальцы. Свин рухнул в лужу. – Никогда не увидимся. И это – хорошо, – сказала она то ли Свину, то ли координатору и быстро вышла.

Владислав Николаевич посидел ещё немного, крякнув встал и отправился за совком-щёткой-тряпкой, бормоча:

– Конечно ежедневный, конечно автоматический. Десяток ботов только и делают, что сидят караулят, когда ты тут насвинячишь…

Сейчас ему было просто необходимо изображать такого вот туповатого ворчуна. Старше лет на дцать, проще на полдюжины куперов. Дед-пердед идёт за щёткой…

Чего-то он не уловил, где-то ошибся, решил что-то не то. Решить что-то не то = вообще не решить?

Или это работает не так? Или дело не в нём? Не в нём, а в чём? В чём вообще всегда дело?

Ну, не всегда, не всегда. Но часто. Чаще, чем хотелось бы, чаще, чем должно бы…

Но стоило так подумать, и неслись, как сумасшедшие бабочки на халявный свет, прошлые ошибки. Будущие ошибки. Настоящие ошибки. Начинало казаться: всего-то и есть настоящего – ошибки, остальное иллюзорно, спорно, зыбко. Остальное – пшик.

Лучше не думать. Не сейчас.

– …Только и делают, сидят караулят, когда ты тут насвинячишь. Режим ожидания, золотце. Угадала.

Гузель ушла часа полтора назад. В том, что она не вернётся за этим своим мэзоном, не вернётся никогда и ни за что, Уралов был уверен.

Дурацкая «свинячья тюрьма» / одновременно золотистая / одновременно золотая конструкция лежала на углу стола, надёжно обмотанная куском ларсана – чтобы не пачкала, чтобы не воняла. У Владислава Николаевича появилась, забрезжила одна мысль. Даже не мысль – так, полумысль, что-то не вполне пока определённое. Но определённо интересное. Определённо.

Он набрал квартиру, в очередной раз помявшись, не поменять ли пикту. Пиктограммка «гнездо» была метафорой уютного гнёздышка, но ассоциацию в итоге давала какую-то орнитологическую… «А, пусть».

– Милый!

– Кто это?

– Это я, Зинаида Монт.

– Аа. А я-то думал.

– Что ты думал?

– Думал, Зинка Заранее.

– Ты такой остроумный!

– Пора привыкнуть.

– Я привыкла. Я так тебя жду, дорогой.

– Ждёшь? Ну как же, а наш договор?

– Не жду, дорогой.

– Не ждёшь? Любовь всей своей жизни?

– Я всегда тебя жду, дорогой.

– Путаешься в показаниях.

– Милый. Ты такой остроумный! Я так тебя люблю. Зайка.

– Кыса.

– Радость.

– Солнце.

Уралов отключился и подошёл к окну.

Солнечный беспредел заканчивался, цвета становились приглушёнными, формы собранными. Тут и там расставляли невидимые точки в неведомых делах, тут и там… Уралов потряс головой – он слишком сложно видел, мог слишком сложно видеть, и это тоже надо было контролировать.

– Просто домой, – сказал он себе спокойным, мягким, убедительным тоном.