Глава 2

Приёмные часы закончились, но уходить Уралов не торопился.

Случайный глаз непременно бы порадовала эта «after work»-идиллия: во всех отношениях приятный, не броско, но стильно одетый мужчина лет сорока пяти, с открытым лицом и мягким взглядом, он сидел за округло-волнистым эргономичным столом, то ли задумавшись, то ли просто впитывая уютную вечернюю солнечность, дробящуюся по окнам напротив, по подоконнику, стенам, всему кабинету.

На самом же деле Владиславу Николаевичу было не до солярных пейзажей. Его занимало исключительно внутреннее зрение, и картины это были отнюдь не пасторальные. Но он привык контролировать лицо и делал это автоматически. Он координатор. Такая работа.

Дома его никто не ждал и слава богу * выражение, разрешённое СРЭК – Сводом Религиозно-Этических Корректив *, людей ему хватало и на приёмах.

«Хватало» мягко сказано. Уставал. И чем дальше, тем больше, а что особенно неприятно – включался. Начинал переживать, сопереживать, а ведь для того, чтобы помочь, всего-то и надо – помогать. Дело делать, без соплей, умело и уверенно.

На умения было грех жаловаться, а вот уверенность… Уверенность, бывало, сбоила.

Два странных случая за день. Два. И странные они именно так, что впору советоваться с братцем. Впору, но не стал. Сделал как сделал. Как мог, как посчитал нужным.

А случаи действительно странные. Не шли из головы, было над чем подумать.

1. Илья Фильченко. Шестнадцать лет

… – А вообще, я не очень этого хочу. – Гость (Владислав Николаевич не говорил «клиенты» или «пациенты», он называл их гостями) хлопал глазами, слегка наклонив голову. У паренька были длинные пушистые ресницы и миленькое треугольное личико. Что-то кукольное, что-то девичье… Да не «что-то», а полно, полно всего. Ладно ресницы, но ведь ломается, чёлкой играет. Рюкзак-кенгуруху так и не снял, сидит сияет им как гигантской брошью во весь живот…

Координатор, будучи в этом вопросе «старовером» (мальчик это мальчик, девочка это девочка) внутренне покривился, но – только внутренне. По должности ему не положено кривиться и староверить. По должности положена предельная широта взглядов (двенадцать по шкале Купера, в крайнем случае – десятка).

Вопрос: что она даёт, эта широта? Только «грузноту». Приходится решать проблемы, таща за собой этот груз под названием «само не знает, кто оно», да ещё и делать вид, что никакой это не груз, всё в порядке, всё налегке… Но такие вопросы задавать незачем. И некому.

– Чего вы не очень хотите? – мягко уточнил Владислав Николаевич.

– Чтобы вы во мне что-то изменяли. Со мной и так всё в порядке… О! А я знаю, что вы сейчас скажете, – просиял перламутровыми зубками Илья. Уралов опять внутренне содрогнулся – ведь доказано, что этот «Perl» буквально убивает эмаль! И ради чего? Какой в этом толк?.. – Вы сейчас скажете, – продолжил «бестолковый», – «Зачем же ты тогда пришёл?».

Изображая своего визави, он зачем-то изменил голос: сделал его «как у медведЯ», низким и суровым . Координатор насторожился:

– Я кажусь вам строгим? От меня исходит опасность?

– Нет. От вас ничего не исходит. Вообще. – Паренёк до упора откинул спинку кресла, откинулся на неё сам, и принялся изучать потолок. Изучать было нечего – всё белое, всё гладкое, минимум отвлекающих моментов.

Координатор молчал максимально располагающим, терпеливо ждущим молчанием.

– Я пришёл потому, что тётушка требует, – возвернулся, наконец, Илья с потолка. – Она здесь. Могу позвать. Позвать?

– Попозже. Некоторые вопросы нам бы без тётушки…

– Аа, эээто… Личное? – с комичной таинственностью шепнул гость и снова перламутрово улыбнулся. – С личным всё отлично.

– Насколько отлично?

– Здоровые отношения. – Паренёк погладил себя по животу (получилось, что по рюкзаку-сиялке).

Что-то в этом «жесте гедониста» насторожило Уралова. Уж не фудси ли паренёк? Любитель еды в слишком прямом смысле слова. Несчастный, имеющий «здоровые отношения» с бужениной. Траханные лососи, грёбанные булочки, продырявленный зефир.

– Почему вы молчите? – простодушно спросил Илья, улыбнувшись на этот раз так располагающе (под этим углом не перламутрилось), что координатор даже устыдился. Да не, ну какой зефир, какие лососи…

– Я не молчу. Вернее будет сказать, не просто молчу. Я жду. Вы упомянули здоровые отношения, но не упомянули, с кем.

– Рита. Её зовут Рита.

– Имитация? – деловито спросил Владислав Николаевич, практически уверенный в ответе. Робот так робот. Как раз в этом отношении – в этих отношениях – с широтой взглядов всё ok. Разве не любая партнёрша – робот? Набор функций, у одних больше, у других меньше. Причём девицы проблемнее. Причём роботы функциональнее.

– Нет, – в голосе Ильи просквозило то ли удивление, то ли даже обида. – Не имитация. Роботы – глупо.

– Да? – удивился в свою очередь Владислав Николаевич.

– Да. Они прикидываются, а я должен делать вид, что верю, – выдал паренёк снисходительную улыбку знатока.

– Все прикидываются. А мы должны… – На этом координатор одёрнул себя здравой мыслью о том, что не сексологом он тут работает, и энергично предложил позвать уже, по всей вероятности, заждавшуюся тётушку. Пусть, мол, совместно обрисовывают суть проблемы. Для объёма и во избежание.

Тётушка – а звали её Марина Борисовна Зыркина – оказалась довольно симпатичной, довольно экспрессивной и действительно какой-то зыркающей. Во всяком случае, Уралов сразу отметил эту её «оптическую» манеру – зырк да зырк.

Но глазки выразительные. И губы чем-то флуоресцирующим идеально прочерчены. Мимика с жестикуляцией, конечно, избыточные, но координатор скорее наслаждался. Нелепость не всегда раздражает. Иногда она глаз радует – как экзотическая геометрия какого-нибудь кривого-перекривого деревца.

– Вы поймите, – тараторила Зыркина, – Илья не общается с матерью. Совсем. Совсем! Никогда, ни о чём. Общается со мной, общается с Ритой этой своей… да со всеми! Кроме неё. И я, как её сестра…

– Старшая или младшая?

– Что?

– Я говорю: вы старшая сестра или младшая? – повторил вопрос Уралов, уже зная: старшая. Не хочет отвечать, чтОкает. Но Зыркнина, на удивление совсем просто, сказала:

– Старшая. Я намного старше. На десять лет. Знаете, как она меня звала, когда маленькая была? Не Марина, а Мамина. И мне казалось, что Мамина – это такая почти мама. Заместитель мамы, понимаете?

– Пожалуй.

– Ой, я сбилась… – покусала мерцающие губы Зыркина.

– Ничего. Это я вас сбил. Вы говорили: Илья не общается с матерью, и вы переживаете.

– Да, да, – подхватила Зыркина. – Не общается, совсем. И я переживаю. Викуля больна, но это ведь не повод…

– Больна?

– Конечно. Вы не в курсе? – недовольно скривила радужные губки тётушка-сестрица. – Я ведь присылала вам ознакомление!

Координатор включил умеренно извиняющийся тон:

– К сожалению, я с ними не работаю.

И это была чистая правда. Не работал. Записи, онлайн-потоки – всё это легко и полностью фальсифицируемые штуки. И казалось бы – если ты, конечно, не клинический идиот – всё более чем ясно: а смысл? Но даже не идиоту Уралову довелось пару раз на это купиться – просмотреть парочку «спектаклей», не имеющих никакого отношения к реальному положению вещей. Это был урок, и урок он выучил. Правильный ответ: а смысл?

– Как?.. Почему? Почему не работаете? – удивилась Зыркина и так широко развела руки, словно сейчас ими хлопнет.

– Считаете, что необходимо? – учтиво полюбопытствовал Владислав Николаевич.

– Да, – кивнула тётушка.

– О, ну тогда да. Тогда несомненно. Тогда самое время начинать работать с этой вашей ознакомиловкой, – издевательским тоном сообщил координатор. Про себя. И то ли всхохотнул, то ли всфыркнул – внутренне, разумеется.

Хотя… можно и взглянуть, что они там наснимали. Не возбраняется. Вряд ли это фальсификат, раз уж пацан не протестует. Да он, кстати, вообще – сидит молчит. С тёткой не спорит. И на приём прийти согласился… Имеются, имеются там проблемки, и именно того рода, что «Вперёд, координатор, чего-то там гармонизатор, что-то там, что-то там, что-то там…». Владислав Николаевич усмехнулся, тут же словив недоумённый зырк тётушки. Он так и не выучил гимн Координаторской Лиги.

Ознакомиловка впечатляла.

Запись-нарезка четырёх разных дней.

Эта бедная их Викуля больна каким-то совершенно ужасающим образом, лежит лежмя – и ничего больше.

Сестрица-Зыркина за ней ухаживает: то одеяло поправит, то рядышком посидит, то просто наклонится, что-то на ухо шепнёт.

Сынок же, Илья сей перламутровозубый, живёт как ни в чём ни бывало. Своя жизнь, мамаше полный игнор.

С Зыркиной он – да, переговаривается, её не игнорит. Но как о матери речь заходит – как вырубает его. Тымс – и ни слова, ни вздоха.

Молчал он и сейчас, жужжала под ухо только тётушка, а его эти записи не трогали. Даже в рюкзаке копаться начал, как будто заняться нечем, заскучал.

– Илья. Давайте потом,– гася раздражение, попросил Владислав Николаевич.

– Что «потом»?

– С вещами разберётесь. Чем больна ваша мать?

Илья пожал плечами, глядя куда-то в сторону.

– Она находится на лечении? Обследовалась? – обратился всё более изумлявшийся координатор уже к Зыркиной.

– Больна, да. И я переживаю, вы же понимаете! – замахала «неумолчными» руками тётушка.

– Послушайте… – с расстановкой заговорил Владислав Николаевич. – Я крайне редко выезжаю по месту жительства. Крайне редко. Почти никогда… Скажу больше. Это второй случай в моей практике, когда я предлагаю подобную…

– Меру? – помогла Зыркина.

– Услугу.

– Мы согласны! – В то время, как тётушка уже била нетерпеливым каблуком у дверей, Илья нехотя поднимался с кресла. Он казался сонным.

– Илья, самочувствие у вас нормальное?

– Му.

То, что открылось Уралову, не могло проясниться из записи, не дававшей ни единого крупного плана, но было ясно здесь, на месте, воочию, на вид и на ощупь. МАТЬ ИЛЬИ БЫЛА ИЗ КАМНЯ. Вероятно, из мрамора, если считать, что камень натуральный. По крайней мере, похож…

На этом вся ясность – да и все предположения – заканчивались.

Каменная «мама» лежала укрытой по пояс, её каменная голова – на мягкой подушке. По каменным волосам тётушка-сестрица заботливо проводила рукой и выжидательно зыркала на координатора.

– Можно? – спросил он, откидывая одеяло.

Скульптура была одета в лёгкое каменное платье. И обута. В каменные тапочки.

– Это… памятник? – спросил после длинной паузы Владислав Николаевич.

Илья молчал. Зыркина тоже помолчала, но довольно скоро наклонилась к мраморному лицу и всхлипнула:

– Викуля…

– Опять, – наморщил миловидное треугольное личико Илья. – С меня хватит, – рванулся он к выходу на лоджию. – На сегодня уж точно…

– Илья, ты обещал! – сорвалась на крик тётушка.

– Всё нормально. Всё будет нормально, – профессионально успокаивая прежде всего голосом, пообещал Владислав Николаевич. – Я думаю, мы сможем с вами поговорить и без… Когда будет нужно, мы позовём…

Дверь мягко, но красноречиво хлопнула.

– Откровенно говоря, – вздохнул Уралов, присаживаясь на пол около мраморной Викули, – я совершенно не понимаю, в чём дело. Это памятник матери мальчика? Её скульптура? Даже не касаясь вопросов, где же его мать на самом деле и что этот предмет делает у вас в доме, на кровати, я, как координатор, не могу не спросить: почему вы решили, что парень должен с этим общаться? Иметь те или иные эмоциональные и рациональные связи? Планы? Обязательства?

Владислав Николаевич говорил и смотрел на Зыркину.

Как только она перестала всхлипывать и голосить, она начала обливаться молчаливыми горькими слезами. Продолжалось это и сейчас.

Слёз она не вытирала и, казалось, они были такими тяжёлыми, что как-то попридавили её – всю её суету, жестикуляцию, плечи опустились, руки повисли плетьми. Её вид был горестным, но вряд ли невменяемым.

– Ответьте мне, – тихо сказал Уралов. – А я обещаю вас выслушать, каким бы странным мне это ни показалось. Вот, – протянул он салфетку. – Слёзы будут мешать. Они помогают чтобы стало легче. Чтобы стало понятнее – нет, не помогают…

Уралов полагал, что Зыркина будет приходить в себя, собираться с мыслями, чистить перья, но она одним сплошным движением провела салфеткой по глазам и, присев на край «памятниковой» кровати, сказала:

– Я видела, как это произошло. Сама. И Илюша видел. Мне кажется, он поэтому и… Понимаете, он просил её этого не делать, говорил «хватит», но она продолжала. Просто наверно нервы…

Зыркина замолчала. Координатор не торопил, ничего не уточнял, опасаясь её сбить, и правильно сделал. После паузы она продолжила сама: