Глава 3

Но Уралов не поехал домой.

– Цып-цып, – разблокировал он свою жёлтую, как цыплёночек, Гиду, на ходу бросая: – К Кролику.

– К Братцу Кролику или на Самойловскую улицу? – нежно уточнила Гида.

– Ну давай, соображай: а ты – Гида или гнида?

– Первое верно.

– Так, – кивнул он между делом, ещё раз проверяя, плотно ли укутан трофейный мэзон и определяя его на заднее сидение.

– Второе исключено.

– Так… Вот и соображай, говорю.

– К Братцу Кролику.

– Почему?

– По аналогии.

– Выкрутилась, – хмыкнул Уралов.

Машина мягко взяла с места. Поскользила, поплыла. Плавно ходит, нежно говорит. Не, давно уже никакая баба им, железочкам, не конкурентка. Даже таким, для основного не предназначенным. Да и потом: что такое «не предназначенным»? Пацан, вон, с рюкзаком живёт. Если не счастлив, то доволен. А это дорогого стоит, редко кто чем доволен, а уж кем – почти никогда. Так редко, что их премировать нужно. Медальки выдавать. Поощрять и продвигать как только фантазия позволит… Что-то в этом духе проносилось в координаторских утомлённых рабочими часами мозгах, когда Гиду вдруг «включило» то ли повторить, то ли согласиться:

– Выкрутилась.

– Молчи. Зубы повыбиваю, – пригрозил координатор, с неудовольствием отмечая, что машинка-то подтормаживает.

– У меня нет зубов.

– Вот потому и нет. Что повыбивал.

Гида примолкла. Софизмы были ей недоступны.

На самом деле с этими Кроликами выкрутилась не только она, но и сам Уралов. Уже передумав ехать домой, он всё не мог решить, куда лучше. К Братцу Кролику – это к брату, а на Самойловской – ТРЦ «Кролик-Шопоголик».

В принципе, в ТРЦ можно и после. Завалить всякого такого, чтоб душа развернулась-свернулась. Можно, конечно, и доставку, но походить-повыбирать – совсем другое. Рыбки или мяска, бутылочку. Бутылочку чисто символическую конечно, вроде «Донны», вкус еды усилить. Как понимающие люди говорят, «чтоб закусь не скучала». А опьянения Уралов не любил, от него восприятие перекашивалось. Где-то выпирало, становилось острым, где-то тупело и расплывалось. Такого перекоса никогда не хотелось, тем более сейчас. В конце дня, в конце недели…

Неделя была тяжёлой, хотя и народу вроде не много. На сегодня вообще всего три записи было, после Гузели так, мелочёвка, старушки-сектантки потеряли взаимопонимание (им бы уже, конечно, с грунтом искать взаимопонимание, ну да ничего, наладили, не жалко). Не много, но когда два из трёх приёмов такие…

Люди странные. И больше всего в этих приёмах Владислав Николаевич ценил то, что они заканчивались. Правда, окончание по времени, увы, не всегда было окончательным. Зачастую был ещё и шлейф, последействие, осадок.

Осадок от идиотской выходки красотки Гузели так и не рассосался, но он видоизменился, высох как коровья лепёшка жарким полднем: теперь это были глухая досада и раздражение, а лирико-пораженческие настроения, слава богу * выражение, разрешённое СРЭК *, куда-то улетучились.

От истории с каменным проклятьем осадок остался тоже, но совсем другого рода. Неясно тягостный, как мысль о какой-нибудь тени, которую хорошо видишь, понимая, что ей совершенно неоткуда падать. Однако – падает. Просто падает, не кусается, но что-то тут не то.

Уралов не мог сказать, что верит в проклятья. Просто время от времени он с таким встречался. С окаменением, правда, ещё ни разу, но много с чем таким-эдаким, после чего «каменная баба» совсем не в топе сверхъестественного.

Поэтому сегодня, выслушав импульсивную тётушку, он как-то сразу, безоговорочно ей поверил, но и тут долго на веру принимать не пришлось. Проводя связь, он прекрасно видел, что «статуя» жива. Весь ужас как раз в том, что жизнь полностью закована в это обездвиживание.

Теперь ей должно быть полегче, связь великая вещь, она творит чудеса. А Уралов творит связь. Он чудесный координатор, это да, тут никаких вопросов. Вернее, есть какие-то, но волна рефлективных терзаний сегодня уже накатывала, хватит…

И всё-таки, кроме терзаний. Трезвый разбор и мысли вдогонку. Пацан – Илюша этот «рюкзанутый» – оставил смутную тревогу. На самом-то деле он вёл себя одним из лучших образов, не худших. Суету не развёл, принял как принял, не каждый так сможет. Проклятье всегда за пределами понимания, тем более такое, а он? Просто затих. Начал бы дёргаться, приехали бы, мамашу забрали и зарыли. И… много чего ещё. Но ведь не начал…

А связать его с мамашей – идея так себе. К тому же, не он это надумал, он просто согласился, смирился, тётушка достала. Да и соглашался не совсем на то, что было проделано. Совсем не на то. Выглядело это отнюдь не тем, чем было. Внешне – обычная процедура координирования, импульсник маме, импульсник сыну, простенькая двоичная пэпэшка, «поощрение/порицание», щёлк-щёлк, надели, готово. Уж точно не на импульсники надеялась хитрая тётушка. Наверняка по рекомендации, хотя Уралов всегда просил-заклинал: никаких рекомендаций. Но кто-то ей подсказал, а она – поверила. Они ведь ещё и не верят, вот что годами изумляло чудо-координатора!

Теми же годами размышляя об этом парадоксе, он вплотную, как ему казалось, подошёл к ответу: не верят, потому что не видят. Не видят, ЧТО он делает, не видят КАК. А на какую удачу, совпадение относят результат – вечная загадка. Вот такой ответ, с вечной загадкой в начинке. Да и настоящий ли это ответ, уверенности не было…

Всей этой тревогой, неуверенностью, досадой-раздражением хотелось поделиться прямо сейчас. Но с кем? Не с Зинкой же. На кого вообще это вывалишь, кроме как на того, кто занимается тем же, того, кто в курсе?

В этом списке был только один человек. Брат.

Хотя видеть его и было отдельным удовольствием – в жирных-прежирных таких кавычках удовольствием. Да и с «видеть» всё было не так-то просто.

Братец всегда был с придурью, но в последнее время стал просто невыносим. И становился всё невыносимее.

У него появилась какая-то новая, мерзейшая и крайне неудобная манера – не открывать. Воистину Братец Кролик, уши прижмёт и сидит. Играет в прятки и выигрывает. Как-то совсем уж по-детски, никакого правдоподобного объяснения таким игрищам придумать не удавалось.

Впрочем, Братцем Кроликом – в контактах, адресах, а пожалуй что и в сознании Уралова – он стал уже давно, задолго до этих «неоткрывательных» финтов. После очередной стычки, когда они, один другому, в тысячный раз объясняли, как же надо жить и работать. Вернее, как не надо. Почему-то в формате «один другому» и «как не надо» всё объяснялось на ура.

– Ты как кролик, Женя. Братец Кролик!

– ?

– Боишься.

– ?

– Жизни! Жуёшь капустку в углу, а из угла не выходишь.

– А ты?

– Что я?

– Не боишься?

– Нет. – И это было враньё.

А может, не настолько и враньё. Может, по сравнению с братцем и не боялся. Всё ведь познаётся в сравнении. У братца-то даже вон до чего дошло. До реальных пряток. До «угла с капусткой», только вот скорее всего и без капустки. Он жил при мастерской, не было ничего в холодильнике, не было самого холодильника, не было самой кухни, а заказывающим его что-либо невозможно и представить. Чем он вообще питается, оставалось загадкой. Да, худой, но ведь живой. Значит, не солнечным светом, не чистым воздухом…

После того, как Уралов дважды, что называется, поцеловал замок, точно зная, что бро у себя (ещё бы не точно – он даже промелькивал в окне), предварительно-визитовые звонки и прочего вида предупреждалки пришлось прекратить. Нежданчик наше всё, а что делать?

Музей-мастерская был не так далеко от центра, но словно где-то в глубоком-глубоком пригороде – в эколого-историческом комплексе «Остров Надежды», нетронутом островке зелени и дюжины разрозненных, почерневших от времени избушек. Зажатый с двух сторон мелкими, но прыткопротивными речушками с отчаянно осыпающейся кромкой бережков, комплекс в каком-то смысле действительно был островом. Именно неудобство в загоне на него техники спасло его в своё время от урбанизации, сплошной, как любому городскому лоскуту земли и полагается, застройки. Сюда вели лишь тонкие, корявые, самопальные мостики, всё время менявшиеся – всё время надо было удлинять.

Потом цивильный мост всё-таки нашли как прокинуть. А как? Дорого и технологично, по-другому никак, сплошная лента сразу через две речушки, мимо ворот «Острова» по касательной. К этому «потом» стало ясно: здесь экология, здесь история. Скорее всего надежда на то, что так оно и будет, и название подсказала. Она же исключила автодвижение по территории. Другая атмосфера, другая топология. Деревья, деревья, деревья, домик. А до следующего домика – опять деревья. Как в кино или на лонг-фото.

Под заботливые напоминания Гиды («Паркинг не рекомендован, паркинг не рекомендован…») Уралов встал у витиеватой чугунной ограды. «Не рекомендован, – привычно буркнул он. – А где тогда стоянка?».

Иногда штрафовали, иногда нет, как повезёт. В любом случае, долго у братца не пробудешь, может и обойдётся.

Уралов выскочил, сильно хлопнув дверцей. Гида недовольно пискнула.

– Молчи, – поморщился он, не оглянувшись. Пошёл быстрым шагом, почти бегом, ловя себя на том, что не очень-то надеется на радушие брата.

Мастерская была обувной и, о чудо, даже работающей, а Уралов-младший не просто смотрителем, он, появляйся такая необходимость, клеил, шил, чинил – в общем, сапожничал. А необходимость появлялась. Не часто, но бывало. И разумеется, башмаки свои тащили разного рода экзоты. Нормальные люди и клееные сапоги – штуки несовместные.

«Остров надежды» традиционно привлекал всякое отребье, и сколько муниципалитет с этим ни боролся, отребье продолжало привлекаться. Благо – то ли природа так размягчала сердца, то ли удача стояла лицом к этому зелёно-историческому райончику, – но не шныряло тут это быдло бандами, так, скользило меж деревьев, оседало на завалинках избушек, прикидывалось шлангом и не отсвечивало.

Ну, а порой в мастерскую забредала какая-нибудь быдло-образина, бахала на стойку свой (или не свой, кто их там разберёт) кроссовок и просила:

– Еня, почините.

Почему «Еня»? Вот так они его называли. И «выкали». Невероятно, но факт: координатор, которому нет-нет да норовили «тыкнуть», своими глазами видел, своими ушами слышал, как «выкают» сапожнику. Люди странные…

Уже подскакивая к мастерской, буквально в последний момент Уралов поднял глаза и увидел, что на крыльце сидят. Вернее, сидит. Один. Ещё секунда – и пришлось бы извиняться, что вписался прямиком в этого одного.

– Ну что такое. Чуть не споткнулся, – пожурил Владислав Николаевич, заодно оглядывая сидящего. Тот очень кстати вдруг начал тереть глаза, как будто только что пробудился от глубокого сна и вряд ли мог видеть, что его оглядывают.

Нет, это было не быдло. Это было совсем, совсем не оно.

Долговязый – насколько можно судить, учитывая его положение сидя, – но удивительно складный паренёк. Со слабо вьющимися волосами до плеч. Хорошо, очень хорошо одетый, а уж обутый… – кроссы-вояджеры, от них, казалось, свет идёт. Есть вещи, которые как будто ангелы на облаках лепят. И из облаков же – такой цвет, такая фактура… Эмблемы «Пешего хода» на мысках. Ну конечно. Кичиться пешим ходом могут только те, для кого это совсем уж оригинальная забава, кто может ездить, летать и плавать когда и на чём угодно.

– …Что? – включился в беседу парень. Уралов перевёл взгляд с кроссовок и уткнулся прямо в большие серые печальные глаза. Пьяные.

Оно и понятно: рядом с пареньком, на ступеньке, матовый фигурный флакончик «Ahti». Фигурка была чем-то средним между пиковой мастью и деревом со сложноузорчатой кроной, объём – миллилитров триста, может двести пятьдесят, при такой форме точно не скажешь.

Уралов ни разу не пробовал это «Ahti». Знал, конечно, что это за штука – новое поколение, так называемый АПМ, «алкоголь присоединённой молекулы». Жутко дорогой. Экстремально крышесносный. Насколько экстремально, судил понаслышке, но это «наслышка» убеждала: не пей, козлёночком станешь.

– Закрылся и сидит… – Парень не глядя взял флакон, но сразу же как будто о нём забыл. Опустил голову. Рука с флаконом так безвольно свисала с торчащих острым углом коленей, что Уралов понял: уронит.

– Закрылся, говоришь? – спросил он и подхватил «пиковое дерево» из обмякших пальцев.

– Пейте, – разрешил паренёк, подняв голову и как-то неестественно её задрав. Да, хорош. Не выпивши. Пьяный.

– Спасибо, – усмехнулся Уралов. Пить он не собирался. И сразу же отхлебнул. – Мм. Вкусно, – мотнул он головой и заглянул, прищурив глаз, в горло флакошки. Жидкость была какого-то непередаваемого цвета: зелёного с оранжевыми переливами. А снаружи казалась просто зелёной… Отхлебнул ещё.

– Мне очень плохо, – плаксиво сказал парень.

– А дай-ка… – Уралов обогнул его, скользнув вдоль облезлых перил, и стукнул кулаком в дверь так, что тяжёлая вывеска над дверью – толстый, ржавый по краям металлический лист с совсем недавно подкрашенной надписью «РЕМОНТ ОБУВИ» – гулко «тявкнула». Стукнул ещё и ещё, а потом задолбил сплошной очередью.

Паренёк заволновался:

– Вы дверь вышибете.

– Могу, – согласился Уралов, но от двери отошёл и вернулся на прежнее место. Отпил ещё. Поднял флакон на уровень глаз – где-то четверть осталась. Блин, реально же вкусно!