Цитаты из книг автора «Джон Стейнбек»

Все рассматривается в процентах, а без базового показателя это вам ничего не дает. Например, нельзя сказать, сколько единиц продукции выпустил такой-то тракторный завод, но вы можете узнать, что производство, к примеру, составляет 95 % уровня 1939 года.

Кроме того, сделав несколько телефонных звонков, мы обнаружили еще одну интересную особенность русских учреждений. До полудня здесь никто не работает. Никто! До полудня все закрыто. С полудня, когда открываются офисы, люди в них работают до полуночи. Но утро – не время для работы

чивым газом, на патроны. А голодные люди толпились на задворках у бакалейных лавочек и вымаливали хлеб, вымаливали гнилые овощи, крали, если удавалось. Люди исступленно стучались к врачам; но врачи всегда заняты, у них нет времени. Подавленные горем, люди заходили в сельские лавочки с просьбой передать коронеру, чтобы выслал машину. У коронеров время было. И машины подъезжали по грязи к палаткам, к сараям и увозили мертвые тела. А дождь безжалостно сек землю, и речки выходили из берегов и разливались по полям. В переполненных лачугах, в сараях с отсыревшим сеном голод и страх рождали злобу. Подростки разбредались кто куда – но не вымаливать

Экипажи у русских больше, чем наши, но мы не заходили к ним в кабину и не знаем, чем они там занимаются. В открытую дверь было видно, что там постоянно находятся шесть-семь человек, в том числе бортпроводница, причем, что она там делает, мы тоже не понимали. Насколько можно судить, она не имеет никакого отношения к пассажирам. Пассажиров в самолете не кормят, и они восполняют это принесенными с собой продуктами. Вентиляция в самолетах, которыми мы летали, никогда не работала, так что свежему воздуху взяться было неоткуда. Поэтому, когда самолет заполнял запах пищи, а то и рвоты, приходилось терпеть. Нам сказали, что эти старые американские самолеты будут летать до тех пор, пока их не заменят более новыми отечественными машинами. Некоторые из местных обычаев могут показаться немного странными для американцев, летающих своими авиакомпаниями. Так, в русских самолетах нет ремней безопасности. Во время полета нельзя курить, но, как только самолет приземляется, все сразу же закуривают. Ночью здесь не летают, поэтому если ваш самолет не успел в пункт назначения до захода солнца, то он садится и ждет до следующего утра. Наконец, самолеты летают намного ниже, чем у нас, за исключением тех случаев, когда они попадают в бурю, – и это сравнительно безопасно, потому что большая часть России занята равнинами. Участок для вынужденной посадки можно найти практически в любом месте. Загрузка самолетов нас тоже удивила: после того как пассажиры рассаживаются по местам, их багаж складывают в проходе.

– В листке написано правильно, – сказал он. – Люди нужны. – Чего же ты смеешься, только людей мутишь? – Потому что ты не знаешь, какой там нужен народ. – То есть как так? Оборванец собрался с духом. – Слушай, – сказал он. – Сколько им человек надо? – Восемьсот, и это только в одном месте. – Оранжевый листок? – Там и фамилия стоит… такой-то агент по найму? Отец полез в карман и вытащил оттуда сложенный пополам листок. – Правильно. Откуда ты знаешь? – Слушай, – продолжал оборванец. – Это все чепуха. Ему нужно восемьсот рабочих. Он печатает пять тысяч таких листков, а прочитывают их, может, двадцать тысяч человек. Тысячи две-три двинутся с места – из тех, у кого уж голова кругом пошла от горя. – Да смысл-то какой во всем этом? – крикнул отец. – А ты сначала повидай человека, который выпускает такие листки. Повидай его или того, кого он там поставил распоряжаться всеми делами. Поживи в палатке у дороги, где по соседству будет еще семей пятьдесят таких же, как твоя. Этот человек заглянет к тебе, посмотрит, осталась ли у вас еда. Если увидит, что пусто, тогда спросит: «Хочешь получить работу?» Ты скажешь: «Конечно хочу, мистер. Спасибо вам». А он скажет: «Ладно, я тебя возьму». Ты спросишь: «Когда выходить?» Он тебе все объяснит: и куда прийти, и к какому часу – и уйдет. Ему, может, нужно всего двести рабочих, а он поговорит с пятьюстами, а эти еще другим расскажут. Вот ты приходишь туда, а там дожидается тысяча человек. Тогда он объявит: «Плачу двадцать центов в час». Половина, может, уйдет. А те, кто останется, они уж так наголодались, что и за корку хлеба готовы работать. У этого агента контракт на сбор персиков или, скажем, на сбор хлопка. Теперь понимаешь, в чем дело? Чем больше набежит народу да чем они голоднее, тем меньше он будет платить.

Возможно, вся жизнь прошла в серой безысходности, на унылой земле, среди темных угрюмых деревьев, и события, даже самые значительные и важные, прошли мимо безликим, блеклым строем. Но вдруг наступает озарение, и песенка сверчка услаждает слух, ноздри трепещут от аромата теплой земли, и пятна солнечного света, пробившегося сквозь листву деревьев, ласкают взгляд. И тогда все, что годами копилось в душе и сознании человека, выплескивается наружу мощным потоком, но это нисколько не умаляет его значимости. Полагаю, роль человека в мире, его ценность, измеряется количеством и характером посетивших его озарений. Человек переживает мгновенья озарения в одиночестве, но именно они связывают нас с окружающим миром и стоят у истоков любого творчества, выделяя каждого из толпы и одаривая индивидуальностью.

Следи за лицом той женщины. Если женщине понравится, муженька мы обломаем. Начни с «кадиллака». Потом всучишь вон тот «бьюик» 26-го года. Если начать с «бьюика», под конец они потребуют себе «форд». Живей, живей поворачивайся. Надо спешить, – не век же так будет. Покажи им вон тот «нэш», а я пока подкачаю дырявую камеру на «додже» 25-го года. Когда будет готов – кликну. Машина вам нужна для езды, не так ли? За финтифлюшками вы не гонитесь? Да, обивка потерлась. Но ведь колеса приходят в движение не от подушек. Ряды машин стоят нос к носу – капоты ржавые, шины спущены. Стоят тесно одна к другой. Хотите посмотреть? Ну какое же тут беспокойство? Сейчас я ее выведу. Пусть чувствуют себя обязанными. Пусть отнимают у тебя время. Не давай им забывать это. Покупатели – народ большей частью вежливый. Им неприятно утруждать людей. А ты заставь их утруждать себя, а потом прижмешь

Ничего, пройдет время, и это покажется нам смешным».

Человека понимаешь только тогда, когда чувствуешь его в себе.

Бывает, ложь хотят использовать во благо. Я не верю, что ложь способна сотворить добро. Чистая правда иногда причиняет острую боль, однако боль проходит, тогда как рана, нанесенная ложью, гноится и не заживает».