– А ты никогда не думала, – осторожно начал он, – что, может, лучше самому всех обижать, вместо того чтобы тебя обижали? Тогда уж точно не пострадаешь.
Но почему? – обиделся Бруно. – Я только говорю, что думаю. Я ведь имею право на это, разве нет?
– Нет. Не имеешь.
– Мне нельзя говорить, что я думаю? – Бруно не верил своим ушам.
– Нет, – не сдавалась Мария. Она уже не шептала, но шипела. – Помалкивай, Бруно. Ты и представления не имеешь, сколько горя ты можешь принести. Нам всем.
Я вспомнил интервью Джона Бэнвилла: когда выходит ругательная рецензия на мою книгу, сказал писатель, кто-нибудь из друзей непременно о ней известит. Сейчас было очень похоже.
Он англичанин. И считал, что можно изменить страну, проникнув в ее душу. Но мистеру Форстеру с его убогой моралью Италию не изменить. Герои его романов заявляют, что очарованы здешним народом, но когда этот народ поступает по-своему, не желая подражать персонажам Голсуорси, англичане дуются и объявляют итальянцев дикарями.
А возле их нового дома не пролегало ни одной улицы, никто не прохаживался по тротуару и никуда не спешил; магазинов, а также фруктовых и овощных лотков тоже определенно не было. Когда Бруно закрыл глаза, он ощутил лишь пустоту и холод, словно оказался в самом неуютном месте на свете. Затерянный мир, да и только.
Новый же дом стоял сам по себе, на пустом ровном месте, и иных домов вокруг не наблюдалось, а значит, никто тут поблизости не живет и не с кем будет играть, – ни друзей, ни врагов, никого.