Глава 7. Беседа Эбенезера со шлюхой Джоан Тост, включающая историю об Огромном Пияве

После таких потрясений Эбенезер обычно сидел в своей комнате неподвижно, часами предаваясь рефлексии. У него была привычка (так как оцепенение, подобное тому, что возымело место в таверне «Локетс», не было ему в новинку) по ходу выздоровления сидеть за письменным столом с зерцалом в руке и рыбьими глазами взирать на своё лицо, которое оставалось спокойным только под действием таких чар. Однако на сей раз, хотя он исправно впитывал своего визави, лик, который он рассматривал, казался каким угодно, только не бездеятельным: напротив, там, где он обычно видел выражение пустое, как у совы, сейчас нарисовалась стая ласточек, кружащая вокруг печной трубы; если в прочих случаях в его голове звучал исключительно космический треск, будто череп был не череп, а выброшенная на берег морская раковина, то ныне он потел, краснел и прозревал два десятка разорванных грёз. Эбенезер изучил уши, к которым прикасалась Джоан Тост, как будто в намерении восстановить штудиями зуд, а когда не преуспел ни в малейшей степени, с тревогой признал, что теперь её руки возложены на его сердце.

– Увы мне, Господи, я пошёл на пари! – вскричал он вслух.

Мужественное звучание собственного голоса захватило его. Более того: он впервые заговорил сам с собой и ничуть не смутился.

– Будь у меня ещё один шанс, – заявил себе Эбенезер, – словить момент не составило бы труда! Боже, в какое брожение погрузили меня эти глаза! В какой жар – эти перси!

Он снова взял зерцало, состроил гримасу и вопросил:

– Кто ты теперь, странный малый? Эй, я вижу кипение в твоей крови, суматоху в твоей душе! Джоан Тост отведает мужчины что ни на есть мужественного, окажись девка здесь, чтобы попробовать!

Ему пришло в голову вернуться в «Локетс» на её поиски – вдруг она не уступила домогательствам Бена Оливера. Но ему не хотелось представать перед друзьями так скоро после побега – это, во-первых, а во-вторых…

– Будь проклят я за мою невинность! – ругнулся он, ударяя кулаком по каким-то бумагам. – Что мне известно о таких вещах? Допустим, она пошла бы со мной. Святые угодники! Дальше-то что?

– Однако теперь или никогда, – сказал он себе мрачно. – Эта Джоан Тост видит во мне то, чего раньше не видела ни одна женщина, да и я сам: мужчину, подобного другим мужчинам. И судя по тому, что я знаю, она сотворила его из меня, ибо когда ещё я разговаривал сам с собой? Когда ещё я чувствовал такую мощь? В «Локетс», – скомандовал он себе, – или девственником – в могилу!

Тем не менее он не встал, а предался похотливым, замысловатым грёзам о спасении и благодарности; о кораблекрушении или чуме и выживании обоих; о похищении, побеге и свирепом насилии; о самом сладком, наконец: о растущей славе и вре́менных послаблениях. Осознав же в итоге, что вовсе не собирается в «Локетс», он ударился в самоедство и в отчаянии вернулся к зеркалу.

При виде в нём лица он успокоился.

– Эй там, чудак! Ооо-ооо! Приветик! Тра-ля-ля!

Он ухмылялся и кривлялся в стекло, пока глаза не наполнились слезами, и после, выбившись из сил, заключил физиономию в свои длинные руки. Вскоре он уснул.

Спустя какое-то время во входную дверь, что с улицы, постучали, и не успел Эбенезер очнуться достаточно, чтобы озадачиться этим, как слуга его, Бертран, направленный к нему отцом всего несколькими днями раньше, распахнул дверь в комнату. Сей Бертран был узколицый, широкоглазый бобыль под пятьдесят, коего Эбенезер вообще едва знал, так как Эндрю нанял его, когда юноша ещё находился в Кембридже. С собой, прибыв из поместья Сент-Джайлс, он привёз от отца поэта запечатанный воском конверт с запиской следующего содержания:

«Эбенезер,

Податель сей записки есть Бертран Бёртон^[53], мой Лакей с 1686-го, а ныне – твой, если угоден тебе. Он довольно прилежный малый, хотя и нагловат, но сделает из тебя хорошего человека, если будешь держать его в узде. С миссис Твигг они до того не поладили, что мне пришлось решать, выгнать его или лишиться её, а без неё мне не справиться с хозяйством. Рассудив, что жестоко выгонять дядьку только за то, что он, хоть никогда не забывает о деле, частенько забывает своё место, я перевёл его в услужение от себя к тебе. Я выплачу ему жалованье за первый квартал; после этого, если он тебя устроит, я полагаю, ты сможешь, служа у Паггена, сам позволить его себе».

Невзирая на то, что жалованья от Питера Паггена, которое не менялось с 1688 года, Эбенезеру едва хватало на самого себя, он принял услуги Бертрана – по крайней мере, на те три месяца, в которые они не будут стоить ничего. К счастью, смежная комната пустовала, и удалось договориться с хозяином о вселении Бертрана туда, где он был всегда досягаем.

И вот этот человек шагнул в комнату, облачённый в ночную рубаху и колпак, весь сияя и, подмигнув, со словами: «К вам леди, сэр» – к великому изумлению Эбенезера, препроводил внутрь Джоан Тост собственной персоной.

– Удаляюсь, – объявил он, подмигнув вторично, и покинул их прежде, чем поэт достаточно оправился, чтобы протестовать. Эбенезер был крайне смятен и немало встревожен перспективой остаться с нею наедине, но Джоан, ничуть не взволнованная, приблизилась к нему, так и сидевшему за письменным столом, и клюнула в щеку.

– Не говорите ничего, – приказала она, снимая шляпу. – Я отлично знаю, что припозднилась, и прошу за это прощения.

Эбенезер сидел в онемении, слишком удивлённый для слов. Джоан жизнерадостно устремилась к окнам, задёрнула занавеси и принялась раздеваться.

– Во всем виноват ваш дружок Бен Оливер со своими тремя гинеями, и со своими четырьмя гинеями, и со своими пятью гинеями, и со своими лапами-клешнями, которыми вцепился в меня! Но шиллинга сверх вашей пятёрки у него не нашлось, или он не захотел его найти, а раз вы предложили первым, я с чистой совестью ушла от этого хамла.

Эбенезер пялился на неё, в голове бушевал пожар.

– Давай же, котик, – позвала Джоан и повернулась к нему раздетая полностью. – Выложи свои гинеи на стол, и пойдём в постельку. Ей-богу, ну и дубак сегодня! Бррр! Прыгай скорее, ну!

Она заскочила в кровать и уютно устроилась, натянув одеяло до подбородка.

– Иди сюда! – повторила чуть резче.

– Боже, я не могу! – сказал Эбенезер. На лице у него был написан восторг, в глазах стояло безумие.

– Ты – что? – вскричала Джоан, откидывая одеяло и в тревоге садясь.

– Я не могу вам заплатить, – объявил Эбенезер.

– Не можешь заплатить! Что за шутки, сэр, выставлять меня на посмешище, когда я отказалась от Бена Оливера и его пяти золотых гиней? Выкладывайте денежки, мистер Кук, скидывайте штаны и больше не шутите со мной шуток!

– Это не шутка, Джоан Тост, – сказал Эбенезер. – Я не могу заплатить ни пять гиней, ни четыре гинеи, ни три. Мне не дать вам и шиллинга. Нет, даже фартинга.

– Как это так! Выходит, вы бедны? – Она схватила его за плечи, словно желая встряхнуть. – Пресвятая Мария, сэр, откройте пошире эти ваши коровьи глаза, я их выцарапаю! Думаете меня обдурить? – Она махом свесила ноги с постели.

– Нет, леди, нет! – воскликнул Эбенезер, падая пред ней на колени. – Нет, у меня есть пять гиней и больше. Но как оценить бесценное? Как покупать Небеса за обычное золото? Ах, Джоан Тост, не просите ценить вас так дёшево! Разве за золото среброногая Фетида разделила ложе с Пелеем^[54], родителем Ахиллеса? По-вашему, Венера и Анхис предавались любви, имея в уме пять гиней? Нет, любезная Джоан, мужчина не ищет на рынке милостей богини!

– Пусть заграничные сводни ведут дела, как им вздумается, – заявила Джоан чуть спокойнее. – Ночь стоит пять гиней, и деньги вперёд. Если считаете, что это дёшево, то и радуйтесь сделке, мне всё едино. Давайте их сюда, а свои выкрутасы приберегите до утра для любовного сонета.

– Ах, Боже милостивый, Джоан, как вы не понимаете? – отозвался Эбенезер, всё так же стоя на коленях. – Я вожделею вас не для обычной забавы: такое распутство оставлю заурядным прожорливым блудягам вроде Бена Оливера. Того, что я жажду в вас, невозможно купить!

– Ага, – улыбнулась Джоан, – значит, дело в причудливых вкусах? Я бы не догадалась, глядя на вашу порядочную физиономию, но не спешите думать, будто о том и речи нет. Я хорошо знаю, что в лесную чащу ведёт не одна тропинка, и если дело не кончится сильной или долгой болью, то и ладно, сэр, для меня вопрос лишь в цене. Назовите игру, и я пересмотрю стоимость.

– Джоан, Джоан, оставьте этот разговор! – выкрикнул Эбенезер, качая головой. – Разве не видите, что он разрывает мне сердце? Что было, то прошло; мне невыносимо думать об этом, тем паче – слышать из ваших милых уст! Дражайшая дева, сейчас же клянусь, что являюсь девственником, и как пришёл к вам чистым и непорочным я, так в мыслях моих пришли ко мне и вы. Что бы ни происходило раньше, не говорите об этом. Нет! – предостерёг он, поскольку у Джоан отвисла челюсть. – Нет, ни слова, ибо с этим покончено. Джоан Тост, я люблю вас! А, это пугает! Да, я клянусь Небесам, что люблю вас и желал вашего прихода, чтобы это сказать. Не заговаривайте больше о своём ужасном промысле, ибо я люблю ваше милое тело несказанно, а дух, который оно столь явно содержит – невообразимо!

– Нет, мистер Кук, с вашей стороны непозволительно называть себя девственником, – с сомнением молвила Джоан.

– Господь мой свидетель, – побожился Эбенезер. – До этой ночи я не знал женщины ни в плотском смысле, ни в любовном.

– Но как же это? – вопросила Джоан. – Ну да, когда я была малявкой, когда мне и четырнадцати не стукнуло, и я в невинности не знала мирового зла – помню, как однажды расплакалась за столом: что за странное кровотечение и чем я больна? Скорее пошлите за пиявками! А все захохотали и принялись делать странные жесты, но никто не сказал, в чём причина. Потом мой юный холостой дядя Гарольд тайком подошёл и поцеловал меня в губы, а также погладил по голове, и сообщил, что мне нужна не обычная пиявка, поскольку крови вылилось уже много; как только это дело прекратится, я должна тайно явиться к нему, ибо он держит дома огромного пиява, какой меня прежде не кусал, и его достоинство в том, что приятными вливаниями он восстановит то, что я потеряла. Я без сомнений поверила во всё, что услышала, потому что он был мой любимец – больше брат, нежели дядя, и я, стало быть, никому ничего не сказала, а сразу, как только проклятье отпустило меня, отправилась к нему в спальню, как он предписал. «Где же огромный пияв?» – спросила я. «Я подготовил его, – сказал он, – но пияв боится света и трудится только в темноте. Подготовься и ты, а я запущу пиява куда следует». «Хорошо, Гарольд, – ответила я, – но ты должен объяснить, как приготовиться, потому что мне ничего не известно о лечении пиявками». «Разденься и ляг на кровать», – велел он.

И вот я, простая душа, разделась совсем прямо у него на глазах и легла, как он сказал, на кровать – тощий детёныш, ещё без грудей и шерсти, – а он задул свечу. «Ах, дорогой Гарольд! – крикнула я. – Прошу, ложись рядом, я в темноте боюсь укуса твоего огромного пиява!» Он не ответил, но быстро присоединился ко мне в постели. «Что такое? – воскликнула я, ощутив его кожу. – Ты тоже поставишь пиява? И у тебя шла кровь?» «Нет, – рассмеялся Гарольд, – это всего лишь способ применить пиява. Он у меня готов, дорогуша, а ты готова?» «Нет, дорогой Гарольд! – заплакала я. – Мне страшно! Куда он укусит? Будет ли больно?» «Укусит, куда надо, – сказал Гарольд, – больно же будет всего минуту, а потом довольно приятно». «Ах, ладно, – вздохнула я, – давай тогда поскорее минуем боль и поторопим удовольствие. Но прошу, держи меня за руку, иначе я закричу, когда эта тварь вопьётся». «Не закричишь, – сказал Гарольд, – потому что я тебя поцелую».