Глава 6. Судьбоносное пари между Эбенезером и Беном Оливером и его нетривиальный итог

Сутенёром в Эбенезеровом кругу был некий жилистый, рыжий, веснушчатый выходец из Дублина по имени Джон Макэвой двадцати одного года и без школьного образования, столь же энергичный и оборотливый, сколь не имевший престижа и денег, который дни проводил в постели, вечерами сводничал для привилегированных товарищей, а большую часть ночей сочинял мелодии для лютни да флейты, и который из мира вещей, ценимых людьми, признавал всего три: свою любовницу Джоан Тост (бывшую не только шлюхой, но его возлюбленной, а также сожительницей), свою музыку и свою свободу. Джоан – не грошовая попрыгунья, а курочка на две гинеи, вполне достойная золота за постель, что было известно среди них каждому, кроме Эбенезера; она любила своего Джона за то, что тот был ей сутенёром, а он её – тоже искренне, за то, что она была его шлюхой, ибо нет мужчины, который был бы просто сутенёром, как нет и женщины, которая была бы просто потаскухой. Вообще, они казались преданной и ревнивой парой.

Воплощённая живость, воображение и смелый взгляд карих глаз, тонкая кость, полная грудь с упругой кожей (хоть, честно говоря, с крупноватыми порами, свалявшимися волосами и зубами не ахти), эта Джоан Тост поступала на ночь в распоряжение любому, кто мог заплатить две гинеи, чтобы унижать её, как угодно; она возмещала золото сторицей и даже сверх того, ибо получала удовольствие от собственного занятия, словно, напротив, будучи покупателем, который общается с продавцом; однако наступало утро, и Джоан становилась холодна, как рыба, возвращалась к своему Джонни Макэвою, и если бы ночной любовник удосужился хоть подмигнуть ей при свете дня, то для него ни за какие деньги Джоан Тост более не существовало.

Конечно, сколько-то лет Эбенезер лицезрел её по мере того, как она и его друзья погружались в распутство, а из разговоров в кофейне, из вторых рук до него доходило о ней множество сведений насчёт вещей, которые его личная неорганизованность мешала познать из первых. Когда в моменты, подобающие мужчине, он вообще задумывался о Джоан, она представлялась ему лишь курвой, которую, случись проявить достаточную целеустремлённость, было бы приятно нанять, дабы она наконец-то посвятила его в таинства. Ибо вышло так, что в возрасте почти тридцатилетнем Эбенезер оставался девственником, а причина того разъяснена в предыдущих главах – то, что он вовсе не был личностью. Ему ничего не стоило вообразить любого мужчину, берущего женщину – как отважного, так и робкого; как чистого зелёного юнца, так и седого блудника – и мысленно проговорить все подобающие каждому случаю речи, произносимые в любых обстоятельствах. Но поскольку кем-то одним из оных он чувствовал себя не больше, чем другим, а восхищался всеми, постольку в подходящей ситуации не мог выбрать, предпочесть какую-то роль остальным, которые знал, в итоге он неизменно либо упускал шанс, либо, что бывало чаще, неуклюже ретировался в смущении, пусть и не всегда позорно. А стало быть, женщины, как правило, не задерживали на нём взгляд повторно, и не потому, что Эбенезер был дурён собой – ему было хорошо известно, что некоторые из величайших соблазнителей имеют наружность козлов и манеры ящериц – а потому, что после того, как женщина оценивала его невыгодную внешность, ей было больше не на что обратить внимание.

Он и впрямь мог сойти в могилу невинным, так как есть настоятельные потребности, которые будут удовлетворены если не одним, то волей-неволей другим способом, и та же самая костлявая рука, что писала ему куплеты, не нуждалась в ухаживаниях для кратковременного превращения в подругу – но той мартовской ночью 1694-го он был замечен Джоан Тост следующим образом: кавалеры, по своему обыкновению, сидели кружком в таверне «Локетс», пили вино, балаболили и похвалялись победами как над музой, так и над шлюхами помельче. Присутствовали Дик Мерриуэзер, Том Трент и Бен Оливер, уже изрядно накачавшиеся, Джонни Макэвой с Джоан Тост в поисках клиента и Эбенезер – безучастный.

– Хей-хо! – вздохнул Дик, когда в разговоре возникла пауза. – В мире жилось бы неплохо, последуй богатство за умом, ибо злато – лучшая наживка для милых заек, а мы, поэты, стали бы грозными звероловами!

– Не нужно злата, – ответил Бен, – важно сразу понять, чего женщинам хочется. Что делает тебя хорошим любовником, если не страсть и вычуры? А для кого страсть и вычуры – расходная монета, как не для нас, поэтов? Из чего ясно, что среди всех мужчин поэт – самый желанный любовник: если его возлюбленная красива, то именно его глаз наиболее усладится красотой; если нет – его воображение наилучшим образом скроет недочёты. Если она разочарует его, и он в скором времени от неё избавится, то она хоть на время получит лучшее, на что может рассчитывать женщина; если понравится, он, может быть, навеки запечатлеет её красоту в стихах, где оную не тронут ни возраст, ни дурная болезнь. А поскольку поэты как класс предпочтительны в этом смысле перед другими парнями, то лучший поэт оказывается и лучшим любовником; будь женщины разумны в своих интересах, они бы жизнь положили на его поиски, а найдя, сразу бы с трепетом возлагали свои дары ему на колени – нет, на самый письменной стол – и умоляли одарить их добрым взглядом!

– Возлагай, раз так! – обратился Дик к Джоан Тост. – Бен правильно говорит, и это ты нынче ночью должна заплатить две гинеи мне! Пресвятая Мария, не будь я беден, как церковная мышь, и не будь сочтены мои дни, ты не купила бы бессмертие так задёшево! Советую тебе уцепиться за сделку, пока не поздно, потому что поэты в этом мире не задерживаются.

На что Джоан бесстрастно возразила:

– Тьфу! Когда бы кто-то из вас умел рифмовать так же легко, как болтать, или совокупляться не хуже, чем павлиниться, то клянусь, ваши стихи были бы в Лондоне у каждого на устах, а ваши задницы – в каждой постели! Но болтовня не окупается, и я не собираюсь тешить ни ухо, ни зад ни с кем из вас, окромя моего славного Джона, который не пыжится и не заливает, но приберегает слова для песен, а силы – для постели.

– Ха! – зааплодировал Бен. – Хорошо сказано!

– Только не ко времени, – добавил Джон Макэвой, чуть нахмурившись на неё. – Давай-ка, любимая, не ставить этаких мнений между тобой и двумя гинеями нынешней ночью, иначе у славного Джона не будет завтра ни сил, ни песен, а только урчание в брюхе.

– Святые мощи! – равнодушно заметил Том Трент. – Если леди Джоан рассуждает правильно, то среди нас есть тот, кто куда больше достоин её милости, нежели ты, Макэвой, ибо коли одно твоё слово стоит двух наших, то одно евонное – десяти твоих: я говорю о тебе, Эбенезер, который за неимением вокабул есть первейший и поэт, и ёбарь и в этой, и в любой другой таверне – Джон Мильтон и Дон Хуан Тенорио^[51] в одной шкуре!

– Воистину, это возможно, – провозгласила Джоан, которая, случайно усаженная рядом с Эбенезером, потрепала его по руке.

– Во всяком случае, – улыбнулся Макэвой, – у меня нет доказательств, что он не поэт, поскольку я не слышал ни строчки из его сочинений.

– Как и у меня, что он не кто-то иной, – энергично подхватила Джоан, – а это похвальнее в обоих отношениях, чем я могу похвалить остальных. – Затем она чуть покраснела и добавила, – Должна признаться, что слышала, как говорят: «Выходи замуж за толстого, но люби тощего», потому как дружок упитанный чаще бывает весёлым и терпеливым мужем, зато костлявый – длинный везде и прыткий в постели. Правда, у меня нет доказательств.

– Проклятье, ну так ты его получишь! – вскричал Бен Оливер. – Размер – это не только длина. Когда под рукой у субъекта оказывается инструмент любви, то умоляю, не забывай о диаметре, ибо именно диаметр придаёт инструменту вес – в руке или в субъекте, если на то пошло! Нет, малышка, я уж останусь с моим жиром, как он остался при мне. Пухлый петушок – диавол курятника, а потому говорят: он топчет их полномочно!

– Это слишком серьёзный вопрос, чтобы оставить его неразрешённым, – объявил Макэвой. – Что думаешь, Том?

– Меня не интересуют дела плотские, – ответил Том, – но я наблюдал, что женщины, как и мужчины, получают наивысшее наслаждение от вещей запретных и не ценят побед, отрадных для священников или святых. Сверх того, полагаю, что трофей им вдвое милее по той причине, что его, для начала, непросто зацапать, а когда он добыт, он крепок и свеж, как выдержанный бренди, так долго протомившийся укупоренным в бутылке.

– Дик?

– Не вижу в этом смысла, – сказал Мерриуэзер. – Мужчину делает любовником не вес, а совокупность обстоятельств. Думаю, что наилучший любовник – мужчина в конце своих дней, который совершаемым актом прощается с этим миром и в миг наивысшего напряжения переходит в следующий.

– Что ж, – изрёк Макэвой, – вы в долгу перед Англией и должны дать ответ. Я предлагаю следующее: сегодня ночью каждый из вас обязуется, так сказать, приложить все усилия, а с проигравшего Джоан возьмёт восемь гиней. Таким образом, победитель получает славу для себя и себе подобных, а также сношение в придачу; проигравшие тем не менее получают сношение – двойное, да! – а мы с моей доброй женщиной – отбивные вместо котлет. Лады?

– Не со мной, – сказал Том. – Это жалкое состязание. Похоть, которая превращает мужчину в слюнявое животное, когда он обнимает любовницу, а после – в унылый овощ.

– И не со мной, – вторил Дик, – потому что будь у меня восемь гиней, я взял бы трёх потаскух и бутылку мадеры для последней пирушки перед тем, как закончить жизнь.

– Пресвятая Мария, что касается меня, то лады, – сказал Бен, – да с радостью, потому что твоя Джоан ни разу за последние два месяца не отведала старого Бена.

– И не отведаю, – жизнерадостно поклялась Джоан, – потому что вы потный вонючка, сэр. Вашим достижением послужит моё воспоминание о нашем последнем разе, когда я ушла в синяках и поруганная, как сука спаниеля из загона для борова, и мне понадобились многие притирания, чтобы избавиться от болей, и многие горячие ванны, чтобы вытравить запах. А по поводу пари: «да» или «нет» – остаётся решить мистеру Куку.

– Ну, пусть будет так, – пожал плечами Бен, – хотя если бы я знал тогда, что буду осуждён за мои тычки, ты сочла бы меня скорее быком, нежели боровом, а то и Минотавром. Что скажешь ты, Эбенезер?

Эбенезер уже внимательно следил за этой шуточкой и принял бы, наверное, в ней участие, но его переполненный гардероб не позволил выбрать подходящий фасон. Затем, когда Джоан Тост прикоснулась к нему, в руке, до которой она дотронулась, возникло покалывание словно под действием гальванических токов, и Эбенезер моментально ощутил ответный душевный подъём. Разве Бойль^[52] не показал, а Берлингейм не преподал, что электрическое притяжение возникает в вакууме? Ну так в данном случае Бойль проявился в пустом поэте: нахальная девка вызвала в нём некое странное влечение, высекла искру из пустоты его характера и привела во внезапный ажиотаж.

Но придал ли ему идентичности этот укол? Напротив, едва Эбенезер увидел, какой оборот приняло словоблудие, и услышал, как Макэвой предлагает пари, он ещё сильнее воспламенился, пуще смешался; его рассудок принялся неистово метаться, словно загнанная крыса, и не сумел включиться в ситуацию. Чувства вздыбились, он ощутил близость момента, когда все взгляды сойдутся на нём с неким вопросом, на который от него захотят ответа. Это ожидание вкупе с покалыванием от прикосновения Джоан Тост и спешным поиском лица, с которым принять пари, произвели в нём тошноту, когда уши услышали вопрос Бена: «Что скажешь ты, Эбенезер?» – а два глаза встретились с десятью, ждавшими ответа.

Что же сказать? Что сказать? От избытка альтернатив перехватило горло, но стоило исторгнуть какую-то одну подобно пенной отрыжке, как остальные высасывали из неё газ. Взгляды становились всё насмешливее, оттенок улыбок изменился. Эбенезер побагровел, но не от смущения, а от внутреннего давления.

– Что тебя гложет, дружище? – Макэвой.

– Говори же, братишка! – Бен Оливер.

– Страсти Господни! Он лопнет! – Дик Мерриуэзер.

У Кука задёргалась бровь. Дрогнул уголок рта. Он сцепил и расцепил кисти, губы тоже, его чуть не вырвало от напряжения, но всё это было всухую, ложные потуги – личность не родилась. Он хватал воздух ртом и потел.

– Ох, – произнёс Эбенезер.

– Святая кровь! – Том Трент. – Он болен! Это газы! Парню нужен клистир!

– Ох, – повторил Эбенезер и после этого застыл – не произнёс больше ничего, не дрогнул ни одним мускулом.

К этому времени его поведение заметили другие завсегдатаи таверны, и несколько любопытных окружили его на месте, где тот сидел теперь неподвижный, как статуя.

– Эй, очнись! – потребовал один и пощёлкал пальцами прямо перед лицом Эбенезера.

– Его небось пришпилило вино, – предположил шутник и ущипнул поэта за нос, вновь без толку. – Точно, – подтвердил он, – малый замариновался им. Узрите, эта участь ожидает каждого из нас!

– Как вам будет угодно, – осклабился Бен Оливер. – Я скажу, что это обычный случай парализующего страха, и объявляю себя заведомым победителем, на том и кончено.

– Да, но тебе-то какая выгода? – спросил Дик Мерриуэзер.

– Какая же ещё, если не Джоан Тост ночью? – рассмеялся Бен, припечатывая к столу три гинеи. – Взываю к твоей чести как судьи, Джон Макэвой – ты мне откажешь? Проверь мои монеты, дружок, они звенят не хуже, чем у любого другого, а всего их три.

Макэвой пожал плечами и вопросительно глянул на свою Джоан.

– Хрена с два, – фыркнула та, вскочив со стула, затем подмигнула компании, обвила руками шею Эбенезера и погладила его по щеке.

Но тот сидел неподвижно и недвижимо.

– Тебя ожидает не сальце, – сказал Бен. – Это самый вертел!

– Ах! Ах! – возопила Джоан как бы в ужасе, взгромоздилась Эбенезеру на колени и зарылась лицом в его шею. – Я дрожу и трепещу!

Компания загалдела от восторга. Джоан сграбастала большие уши Эбенезера по одному в руку и притянула его носом к носу.

– Унеси меня! – вострубила она.

– На вертел! – призвал зевака. – Спрысни шалаву подливкой!

– Слушаюсь, – сказал Бен и поманил её пальцем. – Иди же сюда, конфетка.

– Коль скоро вы мужчина и поэт, Эбен Кук, – заорала Джоан в ухо Эбенезера, вскакивая на ноги, – предоставляю вам уравнять золото этого гада с вашим собственным и покончить с этим. А если не заговорите и не поступите по-мужски, то я достанусь Бену, и будьте вы прокляты!

Эбенезер чуть дрогнул и неожиданно встал, моргая, будто только что поднялся с постели. Его черты исказились, и он попеременно то краснел, то бледнел, открывши рот с намерением говорить.

– У меня есть пять гиней, посыльный доставил их от отца аккурат утром, – произнёс он слабо.

– Дурак ты, – сказал Дик Мерриуэзер. – Она просит всего три, а если бы заговорил раньше, обошлось бы и в две!

– Бен, накинешь ему две? – спросил Джон Макэвой, безмятежно наблюдавший за действом.

– Как же, сейчас! – гавкнула Джоан. – Это что, конный аукцион, а я кобыла, которую объедет богатый покупщик? – Она с пылом взяла Эбенезера за плечо. – Уравняйте три гинеи Бена, голубчик, и больше ни слова. Ночь на носу, и меня тошнит от этой похабной веселухи.

Эбенезер выпучил глаза, сглотнул и переступил с ноги на ногу.

– Я не могу уравнять здесь, – молвил он, – потому что в кошельке только крона. – Он дико огляделся. – Деньги у меня дома, – добавил он, шатаясь, как перед обмороком. – Идёте со мной и получите всё.

– Эй, а парень-то не глуп! – сказал Том Трент. – Кое в чём соображает!

– Святая кровь, как есть еврей! – согласился Дик Мерриуэзер.

– Лучше синица в руке, чем журавль в небе, – хохотнул Бен Оливер и звякнул своими тремя гинеями. – Это обман и надувательство, соблазнять и разорять честных женщин! Что скажет твой отец, Эбенезер, если прознает? Позор, позор!

– Не слушайте эту жопень, – сказала Джоан.

Эбенезер вновь качнулся, и несколько человек из компании хихикнули.

– Клянусь вам… – начал он.

– Позор! Позор! – снова выкрикнул Бен, к восторгу общества грозя пухлым пальцем.

Эбенезер попытался ещё раз, но смог лишь поднять руку и уронить её.

– Осторожно! – предостерёг кто-то с тревогой. – Он опять цепенеет!

– Позор! – проревел Бен.

Эбенезер секунду таращился на Джоан Тост, а затем рванул через комнату и вылетел из таверны.