Берлин

14 февраля 1942 года

Всем командирам подразделений

дивизии СС „Мертвая голова“

Сообщаем, что первый транспорт с материалом прибудет в концлагерь Аушвиц (Освенцим, Польша) 26 марта сего года. Первая партия насчитывает 1000 переселенцев.

Впоследствии материал будет поставляться ежедневно. Заключенные, прибывшие в лагерь первыми, должны завершить строительство соответствующих сооружений, включая устройства для дезинфекции. В соответствии с графиком, утвержденным фюрером и рейхсфюрером Гиммлером, первая баня намечена на май этого года.

Всем подразделениям предписывается работать в усиленном режиме, чтобы обеспечить осуществление вышеупомянутой акции строго в срок. В случае задержки с исполнением приказа ссылки на различного рода трудности приниматься в расчет не будут.

Хайль Гитлер!

Рейнхард Гейдрих,

шеф тайной полиции и СД».

«Баня»… Радока объял ужас. Из форсунок на потолке подается в помещение газ «Циклон B»! А евреи, которых поведут туда, будут думать, что их ждет душ! Жестокая, отвратительная прощальная шутка! Радок слышал о концлагере Аушвиц, так же, как и о других таких же лагерях – в Дахау и вблизи Маутхаузена – города в долине Дуная, всего в паре часов езды от Вены. Но до сих пор подобные учреждения служили для изоляции политических и уголовных преступников. До сих пор. Но более, как он понял, этого не будет. Аушвицу суждено стать теперь гигантской преисподней, фабрикой смерти. Ра-док точно знал, что все это – не за горами. Иного и быть не могло, если к делу привлекают спецгруппы. Операция начнется двадцать шестого. Всего через шестнадцать дней!

Радок заглянул в конверт, нет ли там еще чего-нибудь. И нашел то, что искал, – прощальное письмо генерала.

«Теперь ты знаешь все, Паганини, – писал генерал своей нетвердой рукой. – Отныне тебе не удастся, как прежде, закрывать глаза на тот ужас, который творится в рейхе. Ты сам понимаешь, что должен делать: это так ясно! О неслыханном злодеянии необходимо сообщить союзникам по антигитлеровской коалиции, то есть нашим врагам. Мне нелегко говорить об этом, потому что, как солдат, я сознаю, что толкаю тебя на путь государственной измены. Но если вдруг у тебя, Паганини, появятся колебания, подумай о высшей морали, значащей куда больше, чем интересы государства. Было бы просто преступно не доставить имеющиеся сейчас у тебя документы на Запад. Мир должен знать об этих варварах: это единственный путь остановить их. И передать туда материалы необходимо по меньшей мере за неделю до того, как первый эшелон с евреями придет в концлагерь Аушвиц. Союзникам по антигитлеровской коалиции потребуется какое-то время, чтобы обработать полученную информацию, перепроверить ее и выработать соответствующую стратегию. Они должны во что бы то ни стало разрушить эти сооружения в Аушвице, даже если это и повлечет за собой значительные жертвы среди мирного населения. Я боюсь, что, как только лагерь начнет работать на полную мощность, никто не рискнет на такую операцию, хотя она и могла бы отсрочить на длительный период гибель бесчисленного множества людей. Стоит же нацистам узнать, что миру известно об их гнусных делах, как они тотчас изменят свои планы: так всегда поступают трусы.

Ты – единственный, к кому я могу обратиться за помощью. Единственный, кому я могу доверять. Ты – мой первый помощник. Я знаю, ты поступишь в соответствии со своими представлениями о справедливости. Мне нелегко было решиться привлечь тебя к этому делу. Сейчас, когда ты читаешь это письмо, тебе уже известно, сколь дорого заплатил я за свои убеждения. Надеюсь, что и ты готов в случае чего совершить то же самое. И в этой вере в тебя, Паганини, – сущность моего духовного завещания, коим я хотел бы искупить совершенное некогда мною предательство.

Если все же ты почувствуешь, что не сможешь выполнить по тем или иным причинам эту миссию, я предоставляю тебе полное право самому решать, как действовать дальше. И вот еще одна просьба. С документами делай все, что сочтешь нужным. И помни при этом, что я вверяю тебе человеческую жизнь. В конце этого письма я сообщу имя связного и пароль для связи с одной из групп движения Сопротивления, которая поможет тебе переправить документы за пределы рейха. Если же ты предпочтешь не давать хода этим документам, то обещай мне, по крайней мере, что во имя моей памяти не используешь никогда полученную тобой информацию против того человека и его организации. Ну а коли ты решишь помочь нам, то путь к сотрудничеству с этими людьми, которым я безгранично доверял, тебе придется найти самому. Я должен был встретиться вскоре с одним из членов их организации – с человеком, горячо рекомендованным мне моим другом из Берлина, от которого я и получил эти документы. Теперь на эту встречу, дорогой Паганини, предстоит пойти тебе. Хотя, по правде говоря, я не имею ни малейшего представления о том, что эта встреча даст. Решай все сам. Я верю тебе. И пожалуйста, прости меня за любую боль, которую мог я невольно причинить тебе в прошлом. Прощай же!

Любящий тебя

Август фон Траттен».

В конце письма, вместо постскриптума, были указаны имя человека, с кем можно установить контакт, и пароль:

«Отец Майер в Клостернёйбурге. – «Eroica».

Послышался осторожный стук в дверь. Радок собрал документы и положил их снова в оранжевый конверт. В комнату вошел Прокоп.

– Все в порядке, герр Хубер?

– Да, – ответил Радок. – Мне пора уже уходить. Спасибо, что позволили воспользоваться вашим кабинетом.

Прокоп отвесил легкий поклон.

– Всегда к вашим услугам!

Снаружи серенький день стал еще более сумрачным. В воздухе пахло снегом. Это как нельзя лучше соответствовало настроению Радока.

Впрочем, «настроение» в данном случае – слишком слабое слово. Куда более применимо к Радоку было бы в сложившихся условиях такое понятие, как состояние. Состояние шока. Уныния. Дурных предчувствий и сознания собственного бессилия.

«Этого не может быть!» – такова была первая реакция Радока. Все это – хитроумная мистификация. Документы, подписи – поддельные.

«Предположим, что это так. Но как удалось сфальсифицировать фотографии? – спросил он себя. – Чтобы инсценировать такое, потребовалось бы пригласить всех голливудских экстрамастеров.

Ну хорошо, пусть даже подобные зверства и в самом деле имели место. Но ведь идет самая настоящая война. Воюют же не в белых перчатках. На войне все случается, в том числе и самые страшные, бесчеловечные происшествия, включая и изуверства как частные проявления садизма. В подобном могут быть повинны обе воюющие стороны».

«Но это не единичный акт варварства, Паганини!»

Радок вздрогнул. Ему показалось, будто он услышал голос генерала, звучавший спокойно, уравновешенно, – короче, так, как всегда, когда говорил он.

«Это детализированный план методичного истребления людей».

«Да что это со мной? – подумал Радок. – Слышу голоса… Может, надо посетить Штейнгоф – испить вместе с другими психами святой водицы из чистого источника в церкви Вагнера? Ясно одно: если я не возьму сейчас себя в руки, то окажусь в числе главных кандидатов в сумасшедший дом».

Но внутренний голос упорствовал:

«Ты же сам читал документы. И знаешь, что они существуют. Поскольку же ты достаточно хорошо изучал историю, то тебе отлично известно, что геноцид – явление отнюдь не новое. Турки вырезали армян, американцы – индейцев. А нацистские канальи уничтожают евреев. Эти люди, дорвавшиеся до власти, способны на любое злодеяние. Что также для тебя не секрет».

«Бедный генерал, – отвечал Радок своему внутреннему голосу, – он никогда не любил нацистов!»

«А кому они нравятся? Мы же говорим не об этом, Паганини. Не путай разные вещи».

«Не надо этой кантианской болтовни, генерал. Во всяком случае, не теперь, хорошо?»

«По-твоему выходит, что это чепуха? Так вот как ты смотришь на это?»

«Да».

«Значит, все же чепуха, Паганини? Открой глаза. А заодно и сердце!»

У Радока внезапно возникло такое чувство, будто он ощутил запах генеральского талька и увидел его старческие руки с синими венами, коими тот энергично размахивал в воздухе. Так обычно выражал свои мысли старый господин – не только словами, но и энергичной жестикуляцией.

«Чепуха! – снова послышался голос генерала. – А куда же подевались венские евреи? Перед войной их насчитывалось чуть ли не четверть миллиона. А где они теперь? Их угнали, вот как обстоит дело. Угнали на восток, молодой человек. Чтобы они сгинули там. „Переселение“ – это вовсе не отправка в Палестину. Болтовня о переселении – не более чем старые сказки, которых мы уже наслышались вдосталь. Все, о чем узнал ты, – жестокая действительность. Ты сам видел фотографии и письменные материалы. Так неужто и после этого твое сердце отказывается верить в то, что подтверждено документально?»

«Не стоит говорить сейчас об эмоциях, генерал».

«А почему бы и нет? Слишком уж много разглагольствуют обиняками в этом самом рейхе. Изыскано много различных способов обойти мораль. Доверься своему сердцу, Паганини. Сердцу, а не разуму. Разум у тебя придавлен за четыре года правления нацистов. А сердце не может лгать».

Радок задумался об этом на какой-то момент – о своем сердце и о его неспособности лгать. И о Хельге, которую, как думал он, любил когда-то.

«Ага! – воскликнул генерал. – „Думал“! Вот оно, правильное слово, Паганини! Она – никуда не годная девушка, я бы тебе так и сказал, будь я в ту пору рядом с тобой».

«А где же вы были, генерал? В ту пору?»

«Сейчас не время для личных обид, Паганини. Мне недостает тебя. Я обращаюсь к тебе в этот самый важный момент моей жизни. Разве тебе это ни о чем не говорит?»

Большая снежинка упала на нос Радоку. Затем еще одна – уже на плечо. И это в марте! Скоро все вокруг занесет снегом.

«Ну?» – спросил генерал.

«Зачем мне отвечать тому, кого нет на самом деле? Он же не привидение, как у великого англичанина Диккенса… Вы не существуете, вы же нереальны. Это я создал вас в своем воображении. И не нуждаюсь в этом представлении. Я сам приму решение».

Внутренний голос молчал.

«Ну?» – сказал Радок, давая генералу возможность возразить.

И вновь – молчание.

Радок почувствовал обиду на то, что ему не ответили. Впрочем, он хотел нечто большее, чем плод воображения.

И это большее представилось Радоку в образе Карла Фелихзона. Карл не являлся ни плодом воображения, ни голосом, звучавшим лишь в мыслях Радока. Карл – человек из мяса и костей, или, по крайней мере, был таким шесть месяцев назад. Карл Фелихзон, с которым Гюнтер Радок вырос, был сыном настройщика пианино, проживавшего с семьей в квартале от табачного магазина Радоков. Карл и Гюнтер были неразлучны и в реальном училище, и в гимназии. Вместе писали стихи, назначали свидание одним и тем же девушкам и при первой же возможности пропадали оба в лесах и горах. Они были близки, как братья, тем более что родной брат Радока Хельмут был намного моложе его.

Карл Фелихзон, умный черноволосый и черноглазый парень, стал фельетонистом самой престижной венской ежедневной газеты «Фрайе пресс». Женившись на Саре, в которую в детские годы был влюблен и сам Радок, он стал отцом троих чудных детей: Беатрисы, Терезы и Иосифа. Радок был столь дорог ему, что Карл Фелихзон даже отважился рискнуть их дружбой, лишь бы предупредить его, чтобы тот не женился на Хельге. И в результате, как и предполагал Карл, они уже не были по-прежнему близки после женитьбы Ра-дока. В конечном счете Карл оказался прав насчет Хельги. Как был прав и насчет многих других вещей.

Нет, Карл Фелихзон не был плодом воображения. Он был одним из тех, которые попросту исчезли.

Наступление на евреев проводилось методично, шаг за шагом. Постепенно, начиная от нюрнбергских законов, урезывались их права. Потом произошел аншлюс – присоединение Австрии к рейху в 1938 году, и через полгода с небольшим после этого события имела место «хрустальная ночь».

Радок встретил своего друга на следующий день после аншлюса. Карл был одним из венских евреев-интеллектуалов, которых толпа заставила чистить улицы, стоя на четвереньках. Радок, делая обход, увидел, как Карл, склонившись с всклокоченными волосами над бадьей холодной грязной воды и игнорируя крики и завывания дурачков в окружавшей его толпе, выскребал булыжник на мостовой с таким же прилежанием, с каким делал любые другие дела. Подняв глаза, Карл увидел Радока, спокойно улыбнулся ему и покачал головой. Радок не раз утешал себя потом тем, что этот жест Карла означал, мол, будто ему, Гюнтеру, не следует вмешиваться в происходящее, дабы не ухудшить положение.

Так же Радок сказал себе и в тот раз. Что позволило ему остаться в стороне. И спасло его от признания своей слабости.

И Радок, сотрудник криминальной полиции, прошел мимо, будто все вокруг было в полном порядке.

Карл в ту же неделю лишился места журналиста. Радок узнал после от верных друзей, что Карл работал носильщиком на Западном вокзале, чтобы хоть как-то поддержать семью. Его детей вышвырнули из школ, где они учились, а жена занялась стиркой. Казалось, все это сошло со страниц мелодрамы, но, увы, то была суровая реальность. И произошло такое во времена Радока.

Но Радок делал вид, будто ничего не слышал и не видел.

Вскоре квартиру Фелихзона реквизировали, и его семье пришлось перебраться в коммунальное жилье в гетто Второго округа. Карл, прежде всегда такой дальновидный, допустил роковую ошибку, не заметив реальной опасности, таившейся за криками и угрозами нацистов. А когда он понял свой промах, эмигрировать уже было поздно: границы наглухо закрыли, сбережения конфисковали.

Радок слышал от своих школьных товарищей о бедах, выпавших на долю семьи его друга детства. И по истечении некоторого времени сумел убедить себя в том, что Карл сам повинен в своем несчастье: он, дескать, пострадал из-за своего высокомерия и злой сатиры, на которую не скупился в своих фельетонах.

И когда прошлой осенью семью Карла вывезли за город ночью, Радок даже почувствовал облегчение. «Наконец-то о них позаботятся, – внушал он себе. – Наконец-то они станут эффективно работать в трудовых лагерях на востоке, о которых поговаривают ныне все чаще».

Подобные мысли позволяли Радоку чувствовать себя несколько спокойней и смягчали в какой-то степени чувство вины по отношению к Карлу.

Но сегодня уже нельзя было больше обманывать самого себя относительно судьбы Карла и его прекрасной семьи. Все они уничтожены. И он, Радок, вместе с другими жителями Вены позволили сделать это.

Нет, Карл не был плодом воображения. Он был человеком из крови и плоти.

Четверть миллиона венских евреев исчезли точно так же, как и Фелихзоны. Радок, как и все в Вене, знал об этом, но предпочитал закрывать глаза на сам факт депортации еврейского населения.

Но более так продолжаться не может.

Радок пробродил весь остаток вечера, не замечая ни снегопада, ни промоченных ног и холода, терзавшего его, как зазубренный металл.

Когда он наконец пришел в себя, то обнаружил, что сидит в соборе Святого Стефана на одном из боковых мест, слушая, как органист репетирует фугу Баха. Радок не понимал, как оказался здесь. Он знал только одно: ему предстояло выполнить свою миссию. Миссию, которая первоначально была возложена на генерала, препоручившего ее ему, Гюнтеру Ра-доку.

Чем скорее союзники по антигитлеровской коалиции будут предупреждены о готовящемся зверстве, тем больше времени у них будет, чтобы подготовиться к ответным мерам. По своей работе в гражданской обороне Радок знал, что у союзников нет бомбардировщиков, способных достичь Польши, но они могли бы отправить партизан в рейд или найти добровольцев, которые согласились бы провести соответствующую операцию, не рассчитывая вернуться назад. Операцию самоубийц. Но для того чтобы разработать план проведения подобных акций и организовать их осуществление, требуется какое-то время. Генерал в письме указал, что подготовка к удару по концлагерям займет с неделю. Значит, у Радока оставалось всего девять дней для того, чтобы доставить документы союзникам.

Никаких инспекторатов сегодня, решил Радок. Оставив собор, он прошел пешком среди толпы в Первом округе вплоть до Шоттенбурга, где сел в трамвай, следовавший в Нюссдорф. Так начался его путь к аббатству Клостернейбург и этому таинственному патеру Майеру.

Пароль: «Eroica».