Глава 7

В приемной инспектората полиции было пусто, если не считать уборщицу в белом, которая с таким подозрением посмотрела на скрипящие ботинки Радока, будто он нарочно хотел наследить на полу. Он улыбнулся ее непримиримому виду и быстро поднялся по лестнице на третий этаж. Все на своих местах. Радок кивнул тем, кто поднял голову при его появлении. У его стола находился Хинкле: он только что принес почту.

– Какое хорошее утро для этого самого дела! – сказал Хинкле.

Радок посмотрел на гору писем на его столе.

– Для какого дела? – спросил он.

Хинкле подмигнул.

– Для того самого: сунул – вынул. А иначе с чего бы ты это опоздал сегодня?

Грубоватый юмор, но это не страшно. Хинкле знал Радо-ка, а Радок – Хинкле. Между ними сложились добрые, товарищеские отношения. У Хинкле был свой взгляд на всякого рода высказывания.

– Они утешают порой, друг мой, – говаривал он, имея в виду слова. – Когда слушаешь их, начинает казаться, будто тебя гладят по головке. Или подбадривают. Беседа – простейший способ общения, позволяющий обмениваться мыслями или передавать друг другу имеющую глубокий смысл информацию без помощи глаз, рук и иных частей тела.

Он мог разглагольствовать так, потому что они уже пять лет работали вместе. Потому что в боку Радока сидело несколько пуль, посланных в грудь Хинкле. И потому что они не раз вечерами посиживали за литром вина «Ветлинер» в своем любимом винном погребке. Для Хинкле разговор как таковой являлся скорее физическим, чем умственным процессом. Ему было важнее само звучание слова, чем та мысль, какую он хотел высказать.

Но сегодня Хинкле старался всячески хоть как-то смягчить душевную боль Радока, поскольку был одним из немногих, знавших его прошлую жизнь и понимавших, кем был для него убитый генерал. Живя в мире слов, он и вел себя соответствующе, сопровождая свою речь подмигиваниями и толканием локтем.

Радок, поняв все, принял игру:

– И впрямь денек прекрасный для таких забав… Высокая, блондинка… Пухленькая в нужных местах и к тому же без предрассудков.

Однако дело есть дело. На столе – целый ворох писем, адресованных в основном в возглавляемый Радоком отдел по борьбе с черным рынком. Хотя туда можно было позвонить по телефону, не называя при этом своего имени, письма все же пользовались большей популярностью. Ну а те, кто не любил все же заниматься писаниной, предпочитали пользоваться уличными таксофонами, что позволяло им доносить на соседей, оставаясь неузнанными. Большинство осведомителей не требовало за предоставляемую ими информацию никакой платы, именуя себя истинными патриотами. Ра-док же смотрел на это по-другому: он считал, что эту публику двигали зависть и злоба. Подобные люди напоминали ему умирающую на улице пожилую женщину, которой хотелось бы, чтобы и все вокруг страдали вместе с ней.

– Перед тобой – обычный букет чужих судеб, – заметил Хинкле, задержавшись у стола Радока. В его голосе прозвучало что-то необычно тревожное.

– Ну, что там? – спросил Радок.

– Даже трудно представить… Насчет фон Траттена… Его застрелили.

Радок ждал дальнейших объяснений. Но их не последовало.

– Не темни, Хинкле. Ты сказал, что его застрелили. Что это значит? От кого ты услышал об этом?

Радок, рассердившись, повысил голос. Инспекторы, сидевшие за соседними столами, стали посматривать в его сторону.

– Это все – с Морцинплац, – произнес Хинкле, переходя на шепот. – Гестапо настаивает, чтобы дело было закрыто. Там хотят, чтобы все думали, будто старика убили. Опасаются, как бы о правде не узнали в армии. Стремятся сделать так, чтобы все было шито-крыто. Он, мол, погиб, исполняя свой долг. Пал от руки торгаша с черного рынка. Или другой вариант: спекулянт и генерал застрелили друг друга. Ты сам знаешь все обстоятельства. В общем, выстрел – и герой погиб. Он ведь был великим человеком, этот твой генерал! И никому не захочется, чтобы потускнела корона.

– Это – официальное распоряжение?

Хинкле рассмеялся.

– А мы хоть раз получали официальные распоряжения с Морцинплац? Они же боги! Сами себе закон! Или ты, может быть, рассчитываешь получить из гестапо бумагу за подписью самого Мюллера, где будет написано, чтобы ты не лез в дело фон Траттена? Так вот, тебе ее не видать. Но устное указание нам было дано.

– Ясно.

Хинкле искоса посмотрел на Радока.

– Что ты хотел сказать этим «ясно»? Что отложишь теперь это дело или же по-прежнему будешь заниматься им?

Радок, чтобы скрыть свое раздражение, сделал вид, что углубился в чтение письма, которое держал в руках.

– Слушай, – не отставал Хинкле, – если ты и в самом деле собираешься и впредь заниматься этим делом, то я тебе честно говорю: люди, которых ты вознамеришься поприжать покрепче, сами прижмут тебя, да еще как! Так что ты уж не прячь свою голову, а сам спрячься весь. Понимаешь, что я имею в виду, Гюнтер?

Он потрепал Радока по руке, как бы подкрепляя этим жестом свои слова. Радок не поднял глаз, уставившись в письмо, мысли его лихорадочно работали.

– Я уже целых десять лет обламываю тебя, – продолжал Хинкле. – Мне не хочется работать с кем-то другим. Сейчас полно подонков, готовых лишиться ноги или стать кем угодно, чтобы только не попасть в действующую армию. Поэтому я хочу, чтобы ты оставался здоровым. Здоровым во всех отношениях. Ты понял, о чем это я?

– Да, вполне.

Радоку хотелось, чтобы Хинкле оставил его одного: конверт, который он разглядывал, отличался от остальных. В нем не было типичного анонимного доноса от раздраженной домашней хозяйки. В чем, в чем, а уж в этом-то Радок не сомневался, глядя на аккуратный, каллиграфический почерк на конверте. Почерк покойного генерала.

Хинкле фыркнул:

– Почему ты крутишь все? Не скажешь мне прямо, что ты решил?

Радок поднял голову.

– Я понял все, что ты мне сказал. И больше этим делом я не занимаюсь.

Хинкле взглянул на него недоверчиво.

– Честно! – заверил приятеля Радок.

Хинкле пожал плечами.

– Вот и хорошо. Чуть позже этой историей снова придется заняться, вот увидишь. А пока забудь о ней.

Радок кивнул в знак согласия.

Хинкле двинулся дальше, разнося почту по столам, а заодно отпуская шуточки или рассказывая шепотом анекдоты. Мрачные лица офицеров становились немного светлее. Совсем неплохо иметь такого человека в столь длинные, мрачные дни.

Радок вскрыл письмо от генерала.

«Дорогой Паганини!

Извини за столь трагический слог, но если ты читаешь сейчас это письмо, значит, меня уже нет в живых».

Радок ощутил глубокое волнение. Да, он мог сказать Хинкле, что не будет более заниматься расследованием этого дела, и, возможно, и сам на минуту поверил в искренность данного заявления. Но, в любом случае, дело само уже его не отпустит. Радоку не хотелось читать это письмо, поскольку он опасался, что оно перевернет всю его жизнь, которая и без того не больно-то радовала его. На долю Радока немало выпало невзгод, он знал, что такое горе. Так как же быть?

Он все-таки продолжил чтение.

«Я не стану тратить слова на объяснения, Паганини: увидев эти документы, ты и сам все поймешь. А сейчас я прошу у тебя прощения за то, что произошло двадцать лет назад, и надеюсь, что смогу восстановить доверие между нами, выказав свое доверие к тебе. Я передаю тебе в наследство, Паганини, свою миссию.

Тебе уже известно, что умер я, как солдат, выполнив свой долг. Я полагаю, что полученное от меня наследство позволит и тебе проявить себя достойнейшим образом. Представь вложенную в конверт доверенность в шоттенторское отделение «Кредитанштальт Банкферайн». Не теряй зря времени. То, о чем я тебя прошу, крайне важно.

Август фон Траттен».

Стиль письма заставил Радока возвратиться в далекие годы, когда он частенько бывал на вилле в Хитцинге. Он словно вновь увидел генерала – человека властного, но не вредного.

– Я вернусь к обеденному перерыву, – бросил Радок Хинкле, проходя мимо него к двери. Взгляд, который он получил в ответ, сказал ему, что Хинкле по-своему расценил его уход:

– Снова идешь к своей, а? Может, и мне дашь ее адресок?

Шоттенторское отделение указанного в письме банка помещалось в здании с мраморными колоннами и мебелью из красного дерева внутри. Радок показал кассирше с изжелта-бледным лицом бумагу за подписью фон Траттена и был тотчас препровожден в святая святых банка – в кабинет самого герра Прокопа, лысого сухопарого мужчины в синем костюме, восседавшего за столом, который по занимаемой им площади превосходил спальню Радока. Герр Прокоп, в свою очередь, провел посетителя, назвавшегося Хубером на случай, если учреждение, расположенное на Морцинплац, заинтересуется вдруг его визитом сюда, в еще более заветное помещение, освещаемое лампами, скрытыми в углублениях на потолке. Пригласив Радока, он же Хубер, присесть за стол красного дерева, Прокоп положил перед ним папку фон Траттена, а сам занялся какими-то скрепленными печатями документами, чтобы дать клиенту время привести в порядок свои нервы.

В своем письме генерал указывал, что речь идет о чем-то чрезвычайно важном. По-видимому, так оно и было, раз он, выполняя свой долг, принял ради этого смерть. Радок подумал, что правильно поступил, назвавшись директору банка то ли по наитию, то ли из-за страха вымышленным именем.

Прокоп с церемониальной чинностью владельца похоронного бюро вручил Радоку большой оранжевый конверт и, предложив «Хуберу» расписаться в получении, спросил вкрадчиво, уже у двери:

– Вы желаете ознакомиться с содержанием прямо сейчас?

– Думаю, что да, – ответил Радок. – Благодарю вас.

Прокоп молча закрыл за собой дверь.

Радок открыл конверт, на котором стоял красный штамп с инициалами «А. ф. Т.», обозначавшими «Август фон Траттен», и вытряхнул его содержимое: сперва – рассыпавшиеся по поверхности стола глянцевые черно-белые фотографии, а вслед за тем – отдельные листы бумаги, судя по всему, официальные документы со свастикой, орлом и почти сплошь испещренные многочисленными печатями. Слева вверху, как и положено, были указаны имена адресатов, коими оказались самые могущественные люди рейха: Гитлер, Гиммлер, Геринг, Геббельс, Лей, фон Риббентроп и несколько генералов, включая самого Кейтеля.

Находилась там и сшитая стопка страниц в двадцать – материалы совещания. Вверху были проставлены место и время его проведения: январь 1942 года, Ваннзее. Радок знал это место. То был шикарный пригород Берлина, вроде Хит-цинга у Вены. Но о совещании, состоявшемся в начале года, ему ничего не было известно.

«Отложим фотографии на потом, – сказал он себе. – Сначала просмотрим документы».

«Берлин, 21 июля 1941 года

Во исполнение долгожданного плана фюрера направить для службы в концлагерях Треблинка и Собибор 250 человек из дивизии СС „Мертвая голова“, Пятнадцатую дивизию дислоцировать с тою же целью в Аушвице. Действовать в строгом соответствии с приказом фюрера за № 80029, направленным в СС для ознакомления всего личного состава.

Генрих Гиммлер,

рейхсфюрер СС».

Приказ фюрера за № 80029… «Вот это да!» – подумал Ра-док. Упоминание дивизии СС «Мертвая голова» говорило о том, что затевалось нешуточное дело. Она и так располагалась в зонах, отведенных под концентрационные лагеря.

Вероятно, и остальные бумаги представляли собою аналогичные приказы и распоряжения. Радок вытянул наугад еще один документ, оказавшийся, по сути, таким же точно приказом, но подписанным на этот раз не Гиммлером, а Герингом.

Перед Радоком лежали не фотокопии, а оригиналы. Кто-то сильно рисковал, переправляя эти документы из Берлина. И этот кто-то был человеком, имевшим доступ к сверхсекретным документам.

Третий взятый Радоком лист оказался козырным тузом: на нем стояла подпись самого Гитлера. Текст был прост и ясен – что-то новое для фюрера, любившего прятать истинный смысл своих приказов за всяческими иносказаниями.

«Берлин, 18 июня 1941 года

Всему командному составу ОКВ и СС

Поскольку еврейская раса ведет против нас войну на уничтожение, поскольку еврейская раса представляет собой серьезную угрозу чистоте арийской расы, поскольку еврейская раса стремится только к собственному успеху, достигаемому за счет подавления всех остальных, поскольку еврейская раса является главным врагом нацизма во всем мире, фюрер объявляет, что еврейская раса подлежит полному и окончательному истреблению. Уничтожение еврейской расы должно осуществляться методично и гуманно согласно программе, принятой специальным совещанием, которое предстоит созвать в ближайшие шесть месяцев. Данная акция, имеющая первостепенное значение, будет проводиться в концентрационных лагерях, сооружаемых на востоке. В настоящее время евреев со всей Европы, равно как славян и цыган, собирать в ожидании отправки на восток в гетто и пересыльных пунктах.

Хайль Гитлер!

Адольф Гитлер».

Радок дважды перечитал этот приказ. И его бросило в холод. Он понимал, что это гораздо большее, чем обычные антисемитские выпады Гитлера. Что это реальное, конкретное распоряжение, ставящее точки над i. Теперь он знал, что генерал умер, спасая эти документы. Того потребовала возложенная на него миссия, это ясно. Но насколько далеко продвинулось осуществление упоминаемого в приказах плана?

Частичный ответ на этот вопрос давал документ, содержавший краткие записи совещания, проведенного по распоряжению Гитлера. Просмотрев бегло отчет, Радок обнаружил, что в работе совещания, принявшего план уничтожения евреев в Европе, участвовали все без исключения армейские службы и министерства. Согласно этой программе, названной «Окончательным решением», или «Endloesung» по-немецки, все евреи из Европы отправлялись на восток, где их ждала смерть или от пуль расстрельных взводов, или в результате применения каких-то еще способов уничтожения людей. Весьма рекомендовался газ как наиболее эффективный и гуманный метод умерщвления живых существ.

Председательствовал на совещании Гейдрих, глава СД, службы безопасности СС, на которого и была возложена ответственность за осуществление всего этого зверского плана. Кровавые замыслы излагались в документе отвратительным, безликим канцелярским языком. Уничтожение миллионов мужчин, женщин и детей обозначалось на совещании такими словами, как «специальное обращение» или «переселение». В общем, эвфемизмы и иносказания.

Однако насколько продвинулось выполнение данного плана, из отчета Радок этого так и не понял.

Лишь фотографии помогли ему получить ответ на этот вопрос. Сначала Радок не мог ничего разобрать, глядя на черно-белые снимки: на тусклом сером фоне с трудом различались какие-то предметы. И только спустя какое-то время он понял: это не штабеля дров, а трупы людей. Тысячи и тысячи тел.

На обороте первой фотографии стояла надпись:

«Einsatzgruppe IV. Восток, август 1941 года».

И на остальных снимках, как правило, то же самое: заполненные бездыханными телами громадные ямы для гашения извести, из которых торчали скорченные в смертельной агонии ноги и руки, или стоявшие на краю этих ям евреи, которых расстреливали из пулеметов. Голые мужчины, женщины, дети…

Einsatzgruppe, или спецгруппа, – это не что иное, как подвижное подразделение убийц, действующее на оккупированной немецкими войсками территории. О том, чем занимаются подобные формирования, Радок слышал что-то от солдат, приезжавших в отпуск из России. Они рассказывали такие ужасные вещи, что никто не хотел или не мог им поверить.

На одной из фотографий был запечатлен автофургон, полный такими же недвижными телами, похожими на дрова, уложенные штабелями. Надпись на снимке гласила:

«Подвижная установка для ликвидации, использующая окись углерода, содержащегося в выхлопных газах машины. Крайне экономична».

Надпись была проиллюстрирована схемой, показывающей, как выхлопные газы попадают в герметический кузов, куда помещают евреев.

Таким образом, в автомобиле убивали людей во время их транспортировки.

Последний снимок, изображавший баню, сопровождался следующим текстом:

«Душевое отделение в Аушвице. „Циклон B“ впускается из форсунок на потолке. Смерть наступает через 60 секунд. Вместимость – 150 человек».

«Циклон B». Радоку было известно это название. Известно еще по Хитцингу, где он работал в саду. Конечно же, они с генералом использовали это вещество в качестве пестицида при разведении роз.

Прочитал Радок и еще один приказ, более поздний:

«РСХА

Вильгельмштрассе, 102