Глава 8

Полоска света из полуотворенной двери в исповедальню выбивалась наружу, в погруженные в сумрак внутренние помещения огромной церкви. Фриде были видны только руки священника, лежавшие на маленьком, похожем на шкафчик столике под оконцем, задернутым шторкой. Белые руки с длинными пальцами и тонкой синеватой сеткой вен на тыльной стороне. На безымянном пальце – массивное золотое кольцо. Рядом с руками лежала книга. Он всегда читал в ожидании прихожанина, решившего исповедаться. Обычно то были философские книги. Начав недавно читать «Записки» Витгенштейна, патер признался, что чувствует духовную близость с этим человеком, бывшим когда-то простым садовником.

Фрида подошла к окошку исповедальни и опустилась на холодную деревянную скамью. И тотчас послышались слова читаемой шепотом молитвы и шуршание страниц закрываемой отцом Майером книги.

– Это я, падре, – поспешила произнести Фрида, прежде чем он смог приступить к обычной процедуре исповеди.

В ответ – молчание. Затем из исповедальни прозвучал голос священника:

– Мне казалось, что я ясно сказал…

– Но я должна была прийти, – перебила святого отца Фрида. – Этим утром у меня побывал сотрудник криминальной полиции.

– Иисус, Мария и Иосиф! – прошептал падре. – И вы, конечно же, притащили сюда за собой хвост!

– Я уверена, что за мной никто не следил.

И в самом деле, сначала она прошлась по Кертнерштрассе, потом заскочила в меховой магазин Людмюллера и вышла оттуда через заднюю дверь прямо на стоянку такси на Новом рынке. Затем добралась на такси до Клостернейбурга – это было чертовски дорого, но зато более безопасно, чем ехать в общественном транспорте. И никто нигде за ней не следил. В чем в чем, а в этом она ничуть не сомневалась. И это удивляло Фриду. Даже у ее квартиры не было поста.

– Откуда вы можете знать твердо, следили за вами или нет? Они же профессионалы. Когда я отдаю распоряжение, то рассчитываю на то, что оно будет строго выполняться.

В его голосе слышался страх. Но Фрида проигнорировала его замечание.

– Они нашли программку Яна, – промолвила она. – С моим автографом.

– Но это не грех – собирать или давать автографы. Хотя порой, приходится признать, это делается и из корыстных побуждений. В своей новой проповеди…

– Падре…

– Ах да, простите. Мне надо сменить головной убор. – Она услышала, что священник поднялся со своего места. – Итак, их заинтересовала эта программка. Так оно и должно было быть. Ведь Ян мало походил на обычного ценителя вашего исполнительского мастерства.

Его голос звучал теперь спокойнее.

Фрида рассказала отцу Майеру об инспекторе, который приходил к ней. Она была уверена в том, что это был тот самый полицейский, который, как рассказывал ей Цезак, следил за ним: у этого тоже скрипели ботинки, как и у того.

– Странно, – заметила она в заключение, – он совсем не был похож на полицейского.

Фрида и в самом деле нашла этого мужчину довольно симпатичным. У него были самые добрые и самые грустные глаза, которые она когда-либо видела.

– Ну и как? – спросил падре. – Что вы скажете: устроили его ваши объяснения?

– Не знаю. Но я знаю совершенно точно, что у моего дома не было никого, когда я выходила. Наверняка, если бы у них возникло подозрение, они оставили бы своего человека…

– Возможно. – С той стороны перегородки послышалось постукивание пальцев по крышке столика. – А зачем вы все-таки приехали ко мне? Предупредить меня о том человеке, который следил за Цезаком?

– Я просто подумала, что если программка вывела полицейских на меня, то что помешает им выявить вашу связь с Яном? Бог знает, как долго тот инспектор следил за Яном, прежде чем они застрелили его.

– Ян Цезак был специалистом в такого рода делах, – произнес падре авторитетным тоном, словно читал воскресную проповедь.

– Да, это так, но ведь и специалисты не застрахованы от ошибок. А вдруг полиция выследила Яна, когда он ходил на встречу с вами? И что, если этот инспектор уже крутится поблизости, вынюхивая что-то?

– Все это случайное совпадение, – заверил священник Фриду. – Для нас, знающих истинное положение дел, подобные вещи представляются явлениями вполне обыденными. И в том, что вас посетил полицейский, нет ничего необычного. Тем более что, как нам известно, он был один. Поставьте себя на место инспектора. Он знает очень немного, хотя оснований для подозрений у него хватает. Кто сможет теперь доказать, что Цезак не был любителем музыки и добрым католиком? – Падре замолчал ненадолго: он всегда так поступал в своих проповедях, что позволяло ему вновь и вновь овладевать вниманием притомившихся прихожан. А затем заговорил внезапно с новой силой: – Главное сейчас – не дать им проследить, что мы с вами связаны друг с другом. Если они узнают что-то или выследят вас, когда вы приходите сюда, вот тогда-то мы с вами и поплатимся за свою беспечность.

Фрида поняла, что он считает ее приход в храм безответственным поступком. Она и в самом деле пришла сюда вовсе не затем, чтобы известить священника о визите к ней полицейского. Встреча с инспектором обратила ее в панику, и она заявилась к падре не для того, чтобы предупредить его об опасности, а в надежде обрести утешение, которое он мог бы ей дать. Поступив так, она поставила под удар и самого падре, и первичную группу движения Сопротивления. Она ощутила себя совершенно беспомощной, как и в прошлую ночь, когда ей сообщили о смерти Цезака. Осознав всю глупость того, что она сделала, Фрида заплакала.

– Прошу вас, не надо слез!

Но она ничего не могла с собой поделать.

– Я приехала повидать вас, – проронила она с тяжелым вздохом. – Мне необходимо было с кем-то поговорить.

– Пройдемте в ризницу. Но прежде утрите слезы.

Начал репетировать органист, наполняя церковь сочными торжественными звуками. Фрида приложила льняной платочек к глазам. Святой отец уже шел по боковому приделу к ризнице, когда Фрида отошла от исповедальни. Он был в длинной сутане, скрывавшей ноги, отчего казалось, будто падре плывет по каменному полу. Рослый и округлый, как груша, он тем не менее двигался весьма грациозно. Фриде было достаточно одного вида священника, чтобы самообладание снова вернулось к ней. Глубоко вдохнув воздух, напоенный запахом ладана, она пошла следом за падре. Ее каблучки гулко стучали по каменным плитам. Чтобы хоть как-то умерить этот звук, она старалась ступать на носки туфель.

Внезапно взметнулся ввысь мощный аккорд органа. Фрида начала понемногу приходить в себя. Сама атмосфера в церкви придавала ей силы. Как-нибудь они уладят все это. К ней снова вернулась способность рассуждать здраво, реально оценивать имеющиеся у них возможности.

В церкви в это дневное время было почти пусто. Затененные нефы не производили на Фриду мрачного впечатления, скорее от них веяло покоем. Она почти дошла до двери ризницы, за которой скрылся падре, как услышала вдруг, что массивная входная дверь открылась и вслед за тем раздался звук шагов по каменным плитам.

Уже взявшись за ручку двери ризницы, Фрида обернулась, чтобы посмотреть, кто вошел. Человек был залит светом, проникавшим внутрь в одно из боковых окон. Ошибки быть не могло, хотя в первый момент она и отказывалась верить своим глазам. Это был тот самый инспектор криминальной полиции, который побывал у нее. Он сделал несколько шагов, и вместе со стуком ботинок по каменному полу послышался знакомый ей скрип.

Она, вне себя от ужаса, бросилась в ризницу, рассчитывая скрыться там прежде, чем он заметит ее.

– О боже, он здесь! Но он никак не мог выследить меня!

Падре был на удивление спокоен и настроен весьма решительно. Он относился к тем энергичным людям, для которых бездействие было равносильно греху. В исповедальне он нервничал лишь потому, что обстановка была не ясна ему, и посему, теряясь в догадках, он поневоле ограничивал свою натуру пассивным созерцанием. У Фриды появилось такое ощущение, будто он просто рад представившейся ему возможности действовать прямо и открыто.

– Обстановка, не будем скрывать, сложилась чрезвычайная, – произнес он, извлекая из ящика видавшего виды старого письменного стола небольшой пистолет. – Нам известно, как они умеют допрашивать. Даже если вам нечего сказать, они все равно продолжают пытать вас. Это их метод.

Падре проверил, заряжено ли оружие. Все это произошло так быстро, что Фрида даже не поняла сперва, к чему готовится святой отец.

– Вы молоды, вот что хуже всего, – сказал он, как бы прикидывая на руке вес пистолета. – К сожалению, стрелок я плохой. Это ведь вовсе не то, чем я занимаюсь. Но я все же попытаюсь открыть пальбу в расчете на то, что это заставит их прикончить меня.

Ее сердце забилось учащенно в груди. Она почувствовала, что теряет рассудок.

– Вы же сами должны понимать, что у нас попросту нет выбора. – Он тряхнул головой, опустив пистолет. – И все-таки мне хотелось бы предоставить вам выбор. Свободный выбор. Одно из решений, которые мы могли бы принять, позволило бы нам не даться им живыми в руки, не так ли?

Она не хотела умирать, и это единственное, что она знала наверняка.

– Вы спрашиваете меня, хочу ли я, чтобы вы застрелили меня?

Падре взглянул на нее смущенно, вся его бравада бесследно исчезла.

– Да… Думаю, что так оно и есть.

– Вы предпочли бы убить меня, чтобы только избавить от пыток?

Он кивнул с видом провинившегося мальчугана.

– Так я же ведь ничего не знаю. Не считая вас, я встречалась лишь с Яном.

– Но им-то это неизвестно.

На какой-то момент в ризнице стало тихо. Но им показалось, что молчание длилось бесконечно долго, целую вечность. У них в действительности просто не было времени, чтобы принять продуманное решение.

– Если вы предоставите мне право выбора, – проговорила наконец Фрида, – то я попробовала бы спастись бегством.

Раздался стук в дверь ризницы. Они быстро взглянули друг на друга. Уже поздно, сказали их взгляды. Падре поднял пистолет.

– Отец Майер! – позвали из-за двери, и вслед за тем снова послышался стук.

Это был брат Томас, церковный прислужник. Его высокий, как у девушки, голос нельзя было спутать ни с каким другим.

– Да?

Падре, не отрывая своего взгляда от глаз Фриды, держал пистолет нацеленным в ее висок.

– Вас ожидают в исповедальне, отец Майер. Какой-то прихожанин.

Падре посмотрел на дверь, потом на пистолет и, облегченно улыбнувшись, пожал плечами:

– Да будет так!

– Это хитрость, – предостерегла его Фрида.

– Может быть. А может, и нет. Но вы правы: жизнь – это единственно разумный выбор. – С этими словами священник положил пистолет на стол. – Я тотчас же вернусь, как закончу.

И прежде чем она успела попрощаться с ним, он вышел за дверь.

Фрида взяла пистолет и положила в свою сумочку. Чуть приоткрыв дверь, она убедилась, что в церкви никого нет. Не было видно инспектора, и ни полиция, ни СС не штурмовали входную дверь. Ничего, что могло бы вызвать подозрения. Может быть, она была права и инспектор действительно пришел сюда лишь потому, что проследил за Яном, частенько наведывавшимся в это аббатство к отцу Майеру.

Надеясь, что это именно так, Фрида принялась обдумывать, как легче всего выбраться отсюда. Она представила себе, что это не ее отец выбросился в тот день из окна своего офиса и что ее любимый Вольф сумел удрать от гестаповцев четыре года тому назад. Надеяться – это все, что остается вам, если вы страшитесь всего или слишком ленивы, чтобы активно противостоять жизненным невзгодам.

Теперь она может уйти – просто выйти из церкви в надежде на лучшее. Снова и снова – надеясь на что-то. Но она может также выйти из церкви и держа руку на рукоятке пистолета отца Майера. Или, напротив, задержаться в храме, чтобы посмотреть, как будут обстоять дела у падре, – опять же сжимая рукоятку пистолета.

Это она виновата во всем. И нечего тут крутить. Этот полицейский подловил-таки ее. Он обезоружил ее тем, что просто вот так взял да и вошел в ее квартиру и в ее жизнь, словно подчиняясь инстинкту. Он сел, не дожидаясь приглашения, но это, как ни странно, не вызвало у нее чувства протеста. И еще эти его глаза, такие необыкновенные!

У Фриды не было мужчин после Вольфа, но этот сильно отличался ото всех, кто ошивался вокруг нее все эти четыре года. Он был так не похож на тех, кто работает в полиции. Такого мужчину женщины сначала готовы прижать к своей груди, а потом – лелеять и защищать.

Она прикрыла дверь ризницы и отошла назад, к столу, стараясь привести свои мысли в порядок. Она знала, что сказал бы Вольф относительно этого смешения мыслей. Виною, мол, были годы, проведенные ею в США: они сделали ее слишком мягкой. США, где люди истребили зло, – страна декадентская, в которой нет места для горя: она лишь для счастья. Вот что сказал бы Вольф. И рассказал бы ей еще, что жизнь в Европе заставляет признать факт наличия зла в мире и что цинизм Старого Света побуждает восставать против самой природы человека.