– Ублюдок, ты нас подставил. Что ж ты не предупредил нас, что этот тип умеет так драться. Ты сказал, чтобы мы просто задали ему небольшую трепку. А вот гляди, что ты натворил. – И он показал на мертвого солдата.

Ранке опустил руку в карман пальто.

Лежащий на земле солдат изумленно уставился на продолговатую металлическую трубку глушителя, направленную прямо в его голову. Внезапный, глухо прозвучавший выстрел отшвырнул его назад, и он умер в собственной блевотине, так и не поняв, что же произошло.

Оставшийся в живых солдат глядел на происходившее сквозь растопыренные окровавленные пальцы, словно ре50 бенок, смотрящий фильм ужасов. Он не сделал ни малейшей попытки к сопротивлению, когда Ранке подошел к нему и приставил пистолет к затылку. Чтобы не забрызгать свою одежду кровью, Ранке отступил на шаг, держа пистолет в вытянутой руке, и нажал спусковой крючок. Пистолет дернулся в его руке, и третий солдат рухнул на булыжную мостовую.

Ранке убрал пистолет в кобуру, снял свое легкое пальто, аккуратно положил его на один из стоявших поблизости вместительных мусорных контейнеров. Затем подтащил всех трех солдат за ноги к самому большому из них. Он сложил их ровно в ряд и обшарил карманы. У заводилы в нагрудном кармане кителя лежала купюра в сто рейхсмарок, которую он получил от Ранке. Гауптштурмфюрер забрал деньги и сунул их в карман своих брюк. После этого он запихнул тела в мусорный контейнер и закрыл его крышкой, затем вытер руки, встряхнул пальто, надел его и ушел.

На следующее утро Гейдрих с огромным интересом выслушал доклад Ранке. Лицо его при этом ничего не выражало, лишь губы слегка кривила ироническая улыбка.

– Очень хорошо, гауптштурмфюрер. Это должно дать нашему мистеру Кавене кое-какую пищу для размышлений. Мы вовсе не стремимся, чтобы он чувствовал себя в Берлине слишком комфортно.

– Конечно нет, герр оберштурмбаннфюрер.

– О телах позаботились? Вовсе нет нужды, чтобы вермахт дышал нам в затылок из-за этого достойного сожаления несчастного случая.

Ранке кивнул: этим утром о мусорных ящиках в тупике позаботилась особая команда.

– А какие планы на сегодня?

– Он в университете, герр оберштурмбаннфюрер. Штурмбаннфюрер Зиферт хочет подыскать ему должность на тот случай, если он откажется от задания. С ними наш водитель.

Гейдрих поджал губы.

– Настало время дать ход нашему главному козырю, гауптштурмфюрер.

Ранке молодцевато вытянулся по стойке «смирно», и Гейдрих уже не впервые задал себе вопрос: что, черт побери, таится в пустых глазах гауптштурмфюрера Ранке? Гейдрих понимал нужды и желания большинства людей. Как никто он знал, что является движущей силой их поступков: деньги, власть и секс. Но Ранке так и оставался для него загадкой, человеком без проступков и мотивов. Из всех знакомых Гейдриху людей Ранке больше всех приближался к образцу совершенного механизма. И эти качества Ранке бросали Гейдриха в дрожь.

«Пока счет – 0:2», – подумал Джек. Зиферт никак не отреагировал на происшествие с Джеком прошлой ночью и только намекнул, что вполне вероятно, Гейдрих послал наблюдателей для его безопасности. С другой стороны, он не выразил никакого негодования в адрес хулиганов. Разве что менторским тоном сделал выговор Джеку за поздние прогулки по улице. Нельзя выходить так поздно из дому!

То же самое и в университете. В ректорате к нему отнеслись снисходительно, словно он был ученой обезьяной, их персональным ирландцем. «А сейчас надо сделать так, чтобы счет стал 0:3 в мою пользу», – сказал он себе. Министерская вечеринка, на которую они пришли вместе с Зифертом, была в самом разгаре. Джек позволил затащить себя сюда лишь потому, что его заверили: там найдутся женщины, с которыми можно будет познакомиться. Джек не был монахом. Воспоминания о Рени не играли здесь никакой роли.

На вечеринке присутствовал сам Геббельс. Зиферт с гордостью указал Джеку на маленького скрюченного человечка в ортопедическом ботинке, призванном как-то скрыть его колченогость. Он выглядел бледным, одутловатым. Его внешность сразу же вызвала у Джека неприязнь, недоверие. Джека не представили рейхсминистру: сегодня Зиферт был осторожен со своим подопечным. По случаю этой вечеринки Джек облачился во взятый напрокат фрак – обезьяний костюм, стоячий воротник упирался в горло и резал кожу. Зиферту пришлось помочь ему завязать черный галстук-бабочку и показать, как носить нелепый пояс.

Большой зал официальных приемов, как заметил Джек, заполнило множество юных старлеток, светловолосых, с размалеванными лицами. Молодые женщины стреляли глазами по залу, беседуя с пузатыми мужчинами, гораздо старше их по возрасту. Над головой сверкали хрустальные люстры, заливавшие зал каким-то искусственным, словно кинематографическим, светом. Официанты в гольфах бесшумно сновали по залу, высоко поднимая серебряные подносы с фужерами шампанского. Одна молоденькая гостья, в серебристом вечернем платье, с обнаженной спиной, коротко стриженная и с родинкой на правой щеке, улыбнулась Джеку особенной улыбкой, одновременно делая вид, что слушает средних лет полковника вермахта, который разглагольствовал о кампании на Западном фронте. Джек улыбнулся в ответ, но Зиферт потащил его мимо этой пары.

– Она не для тебя, старина. Это полковник Манштейн. Он оторвет тебе голову и мне тоже. Видишь ли, дама эта его личная собственность.

– Как цивилизованно, – прокомментировал Джек, снимая с проносимого мимо одним из официантов подноса фужер шампанского.

– Здесь таких много. Терпение – наш девиз.

– Кажется, я влюбился, Вальтер.

Зиферт проследил за его взглядом и увидел изящную, как статуэтка, женщину с волнистыми каштановыми волосами. Она была одета в брюки для верховой езды и мужскую шелковую рубашку, на шее висел монокль. Женщина быстро, с любопытством взглянула на Джека и снова повернулась к своим собеседникам, шепча им что-то. Те уставились на Джека и отрицательно покачали головами в ответ на какой-то ее вопрос.

– Кажется, она тоже занята. Это Лени Рифеншталь, полагаю, одна из главных режиссеров и любимиц Геббельса.

– Значит, вне пределов досягаемости? – спросил Джек, опрокидывая залпом фужер шампанского.

– Совершенно верно. Вне всякого сомнения.

Они постояли еще какое-то время, рассматривая толпу гостей. Джек выпил еще два фужера.

– Полегче с этим, старина. Знаю, что ты можешь выпить немало пива «Гиннесс», но поверь, французское шампанское значительно крепче. А впереди у нас целая ночь.

– Я намерен сегодня пораньше лечь спать, – сказал Джек, не отрывая взгляда от знаменитой режиссерши.

– Здесь есть кое-кто, с кем я тебя непременно должен познакомить, – неожиданно произнес Зиферт и потянул Джека за рукав к компании, сгрудившейся вокруг плотного мужчины с копной рыжеватых волос. В петлице у него красовалась розовая гвоздика, он размахивал руками, словно дирижер оркестра.

– …Поэтому я просто сказал этой милой старушке поставить это туда, куда не попадают солнечные лучи, – говорил молодой человек, когда к группе людей подошли Джек и Зиферт.

– Симус, я хочу тебя кое с кем познакомить, – приветствовал его Зиферт.

Человек с гвоздикой в петлице повернулся к Зиферту и Джеку. Окружающие тоже посмотрели на них.

– Да это же Вальтер, чуть было не ставший ирландцем. – Человек говорил с сильным западноирландским акцентом, нисколько не обращая внимания на Джека.

Зиферт проигнорировал его реплику и сказал:

– Это мой большой и дорогой старый друг Джек Кавена. Джек, это Симус О'Тул. Уверен, что ты читал его стихи.

Джек, конечно, не читал. На поэзию у него никогда не хватало времени.

– Кавена! – О'Тул изо всех сил делал вид, что вспоминает это имя. – Конечно, конечно. Звучное ирландское имя. Не так ли? – Он улыбнулся своим поклонникам, которые с удовольствием наблюдали за его игрой. – Не сын ли Неда Кавены?

Джек ничего не сказал.

– Он самый, – ответил за него Зиферт.

– Внимание, дамы и господа, – обратился О'Тул к присутствующим. – Среди нас появился свирепый парень из ИРА. Без сомнения, у него в загашнике припасен шестизарядный кольт. Теперь мне придется следить за собой и своим поведением.

– Мне нравится ваша гвоздика. – Джек прямо посмотрел в налитые кровью глаза О'Тула. В ответ на это замечание поэт удивил Джека добродушным смехом.

– Простите, но цветы – моя слабость. – Он протянул Джеку мягкую руку. Когда они обменивались рукопожатиями, Джек почувствовал, что рука О'Тула влажная.

«Все это ему нравится не больше, чем мне», – подумал Джек, сообразив, что человек перед ним – не такой уж фат, каким хочет показаться.

– Симус в Берлине уже несколько лет, – сообщил Зиферт Джеку. – Он своего рода знаменитость. Даже по радио выступает.

Окружающие одобрительно закивали, но О'Тулу вроде бы стало неловко от этих похвал.

– Я просто рассказываю о новостях фатерлянда нашим ирландским болотам. Не очень-то творческое занятие.

– Чепуха, – возразил Зиферт, – вы даете ирландцам возможность узнать правду. Я бы сказал, что это совершенно бесценный вклад.

– А мне кажется, что это чертовски рискованное занятие, – заметил Джек.

– Я ставлю на то, что войну выиграют немцы, – сказал О'Тул. – И едва ли это больший риск, чем поднять оружие против британцев.

Собравшаяся вокруг О'Тула группа постепенно стала расходиться, поскольку она не могла принимать участие в беседе двух говоривших по-ирландски соотечественников. О'Тул, по-видимому, не возражал против этого. Во всяком случае, он их не удерживал.

– Вы давно в Берлине, мистер Кавена?

Джек заметил, что после того, как О'Тул остался без слушателей, его сильный ирландский акцент смягчился.

– Недавно.

– Собираетесь пробыть здесь долго?

– Не думаю.

Зиферт кивнул только что вошедшему эсэсовцу.

– Ты поговоришь с ним, Симус, ладно? Расскажи ему свои впечатления о Германии, о том, что ты о ней думаешь.

– Конечно.

Зиферт отошел, оставив Джека и О'Тула вдвоем.

– Вальтер хороший парень… – начал О'Тул.

– Он мой старый друг.

Джек попытался вновь отыскать глазами в толпе женщину по фамилии Рифеншталь, но не нашел.

– Не беспокойтесь за меня, мистер Кавена. Я вовсе не такой простак, каким кажусь. Здесь любят ручных ирландцев. Это их успокаивает. А вы, я вижу, сейчас явно предпочли бы немного поразвлечься в дамском обществе, а не слушать пропагандистские выступления о замечательных достижениях берлинской культуры.

Джек вновь взглянул на О'Тула. Этот человек определенно нравился ему все больше.

– Я не хочу советовать кому бы то ни было сжечь за собой все мосты по эту сторону Ла-Манша. Как это сделал сам.

Джек снова потянулся за шампанским, но не успел взять его с подноса – официант прошел слишком быстро.

– Полагаю, это значит, что пить мне на сегодня достаточно.

О'Тул улыбнулся.

– Прежде чем уйти, позволю кое-что вам сказать. Не в порядке совета, а всего лишь пожелания. Уезжайте отсюда. Не оставайтесь в Берлине, если не хотите сделаться прирученным ирландцем.

«Как ты», – подумалось Джеку, ведь О'Тул намекал именно на себя.

– Берлин – это вонючая дыра. Здесь нет никого, кроме офицеров и молодых старлеток атлетического телосложения. Все приличные люди уехали отсюда после падения Веймарской республики. Нормальный парень может здесь вполне умереть от скуки.

Джек ничего не сказал, хотя и сам думал так же.

– И чтобы не начать сразу же донимать разговорами о своей славной молодости в Донеголе или любимом пабе в Дублине, я откланиваюсь. Полагаю, что сегодня здесь для вас найдется кое-что поинтереснее, чем выслушивать речи плаксивых ирландцев. Об этом говорят украдкой бросаемые на зал ваши взгляды. Будьте молодцом. Надеюсь, скоро вы услышите мое выступление по радио.