Катарина не спала уже двадцать часов. Кофеин давно перестал действовать, и только адреналин поддерживал её сознание в рабочем состоянии. В импровизированном командном центре на сороковом этаже башни EmpathNet горел свет – десятки специалистов по всему миру работали в едином ритме, пытаясь найти след «Проекта Табула Раса».
– Что у нас есть? – спросила она у Маркуса, склонившегося над тремя мониторами одновременно.
– Немного, – честно ответил инженер. – Синтетические сигналы поступают через сеть прокси-серверов, разбросанных по всему миру. Токио, Лагос, Буэнос-Айрес, Мельбурн – классическая схема для сокрытия следов. Но есть одна странность.
– Какая?
– Все серверы арендованы одной и той же компанией. «Digital Horizons Ltd», регистрация в Лихтенштейне. Формально – обычная IT-фирма, предоставляющая облачные услуги.
Катарина нахмурилась. За годы работы с эмоциональными сетями она изучила психологию киберпреступников. Они никогда не допускали таких очевидных связей.
– Слишком просто, – пробормотала она. – Это либо ошибка, либо приманка.
– Скорее приманка, – согласился Маркус. – Но у нас нет других зацепок.
На соседнем мониторе мелькали сводки новостей со всего мира. Статистика была пугающей: за последние восемь часов количество агрессивных инцидентов в крупных городах выросло на 60%. Драки в метро, конфликты на дорогах, семейные скандалы – синтетическая злость медленно, но верно отравляла человеческие отношения.
– Катарина, у нас проблема, – позвала Ханна Шнайдер, специалист по детской психологии. – Смотри на это.
На её экране отображались данные из детских больниц и школ по всей Европе. Дети, которые обычно были спокойными и дружелюбными, внезапно стали агрессивными. Не все, но статистически значимое количество.
– Синтетические эмоции влияют на детей сильнее, чем на взрослых, – объяснила Ханна. – Их эмоциональные барьеры ещё не сформированы. Если «Проект Табула Раса» продолжит атаку, мы можем получить поколение детей, неспособных к нормальному сочувствию.
Катарина почувствовала, как что-то сжимается у неё в груди. Представить детей без способности к эмпатии Это было хуже любого кошмара.
– ARIA, есть ли обновления от службы безопасности?
– Поступил отчёт от европейского отдела киберполиции, – ответил ИИ. – Они обнаружили подозрительную активность в заброшенном исследовательском комплексе в Альпах. Координаты: 47.3769° N, 11.2690° E. Объект был закрыт пять лет назад после банкротства биотехнологической компании «Neuro Dynamics».
Катарина вскинула голову. «Neuro Dynamics» – это имя что-то ей говорило.
– Маркус, найди всё, что можешь, о «Neuro Dynamics», – попросила она.
Инженер быстро набрал запрос. На экране появились архивные документы, патенты, списки сотрудников.
– Интересно, – пробормотал он. – «Neuro Dynamics» специализировалась на исследованиях нейронных интерфейсов. Один из основателей – доктор Александр Волков, российский нейробиолог. Исключён из научного сообщества в 2035 году за этически сомнительные эксперименты.
– Какие именно эксперименты?
– Попытки искусственного подавления эмпатии у лабораторных животных. Официально – для лечения посттравматических стрессов у ветеранов войн. Неофициально – коллеги подозревали его в желании создать «идеальных солдат» без моральных ограничений.
Катарина и Маркус переглянулись. Это было оно – недостающее звено.
– Где сейчас этот Волков?
– Неизвестно. После закрытия компании он исчез. Последний раз его видели в 2037 году в Цюрихе.
Внезапно все мониторы в центре одновременно мигнули красным. Входящий сигнал максимального приоритета – но не через официальные каналы, а напрямую в систему EmpathNet.
– Кто-то взломал нашу защиту, – с ужасом прошептал Маркус.
На главном экране появилось лицо. Мужчина лет пятидесяти, с проницательными тёмными глазами и седеющей бородой. Лицо учёного, но с отпечатком фанатизма.
– Доктор Александр Волков, – произнёс он с лёгким русским акцентом. – Основатель и руководитель «Проекта Табула Раса». Приветствую вас, коллеги из центра эмоциональных коммуникаций.
Катарина активировала запись. Всё, что скажет этот человек, должно было быть задокументировано.
– Я обращаюсь к вам, потому что вы – последние, кто ещё может понять масштаб проблемы, – продолжил Волков. – Человечество больно, товарищи. Больно эмпатией.
– Вы безумец, – не выдержала Катарина, включив обратную связь.
– Безумец? – Волков улыбнулся. – Мисс Мюллер, я изучал ваше досье. Три года вы ежедневно принимаете чужую боль. Скажите честно – как это влияет на вашу способность принимать рациональные решения?
Катарина молчала. Он был прав – постоянное воздействие чужих эмоций действительно истощало её, заставляло принимать решения сердцем, а не разумом.
– За последние двадцать лет человечество стало слабее, – продолжал Волков. – Мы тратим триллионы на помощь беженцам вместо решения причин конфликтов. Мы отказываемся от необходимых, но жестоких решений из сочувствия к меньшинствам. Мы позволяем эмоциям управлять прогрессом.
– Сочувствие – это то, что делает нас людьми, – возразила Катарина.
– Сочувствие – это эволюционный рудимент, – холодно ответил Волков. – Полезный для выживания в маленьких племенах, но катастрофический для цивилизации в семь миллиардов человек. Посмотрите на статистику за последние часы – даже небольшое подавление эмпатии привело к росту эффективности в экономике на 15%.
– За счёт человеческих страданий!
– За счёт устранения иррациональных решений. Катарина, вы умная женщина. Представьте мир без войн из-за религиозных или этнических различий. Мир, где решения принимаются на основе логики, а не чувств. Мир, где человек может реализовать свой истинный потенциал.
– Мир без души, – прошептала она.
– Мир без слабости, – поправил Волков. – У вас осталось тридцать шесть часов до запуска основного протокола. «Антиэмпатический вирус» распространится через EmpathNet и навсегда изменит человеческую природу. Не для всех сразу – мы не монстры. Начнём с политических лидеров, военных командиров, бизнес-элиты. Тех, чьи решения влияют на миллионы жизней.
– Мы остановим вас, – твёрдо сказала Катарина.
– Можете попытаться. Но знайте – единственный способ заблокировать мой вирус потребует от вас временно отключить эмпатию у всего человечества. Ирония судьбы, не правда ли? Чтобы спасти сочувствие, вам придётся его уничтожить.
Связь прервалась. В центре повисла гнетущая тишина.
– Он знает о нашем плане противодействия, – выдохнул Маркус. – Откуда?
– У него есть источники в правительственных кругах, – мрачно ответила Катарина. – Или он читает наши эмоциональные реакции через ту же систему, которую взломал.
Она обернулась к команде. Усталые лица, красные глаза, но решимость в каждом взгляде.
– Альпийский комплекс, – сказала она. – Это наш единственный шанс найти их до запуска вируса. Мне нужна группа быстрого реагирования, техническое оборудование для взлома их систем и.
– И меня, – раздался знакомый голос от входа.
Все обернулись. В дверях стоял директор Шмидт в полевой экипировке, с чемоданом спецоборудования в руке.
– Ульрих, это слишком опасно, – начала Катарина.
– Это моя система, моя ответственность, – отрезал он. – И, возможно, моя последняя возможность исправить ошибки, которые мы допустили при создании EmpathNet.
– Какие ошибки?
Шмидт помолчал, затем тяжело вздохнул.
– Мы знали о возможности создания синтетических эмоций. Это было предусмотрено в первоначальных планах как способ помощи людям с эмоциональными расстройствами. Но от этой функции отказались из соображений безопасности.
– Значит, у Волкова есть доступ к изначальному коду?
– Не просто доступ. – Шмидт избегал её взгляда. – Он был одним из разработчиков-консультантов на раннем этапе проекта. До того, как его исключили из научного сообщества.
Катарина почувствовала, как мир снова становится нереальным. Человек, который угрожал уничтожить человеческую эмпатию, сам участвовал в создании системы, призванной её усилить.
– Тогда он знает все наши уязвимости, – прошептала она.
– Да. Но и мы знаем его. – Шмидт взглянул на часы. – Вертолёт ждёт на крыше. У нас есть пять часов до темноты, чтобы добраться до комплекса и остановить Волкова.
– А если не получится?
– Тогда завтра утром мы активируем протокол «Табула Раса» – полную перезагрузку эмоциональной сети человечества. – Он помолчал. – И никто не знает, сможем ли мы вернуть людям способность к сочувствию после этого.
Поднимаясь на крышу, Катарина думала о детях в больницах, о пожилых людях в домах престарелых, о миллионах людей по всему миру, которые каждый день полагались на человеческое сочувствие. Завтра их мир мог измениться навсегда.
Вопрос был только в том – в лучшую или худшую сторону.
Вертолёт взмыл в вечернее небо над Берлином, неся их навстречу человеку, который считал эмпатию болезнью человечества.
Альпийский исследовательский комплекс «Neuro Dynamics» выглядел как заброшенная крепость на фоне заснеженных пиков. Вертолёт завис над площадкой в полукилометре от главного здания – ближе подлетать было опасно из-за возможных систем ПВО.
– Внешне всё выглядит мёртвым, – сказал пилот, изучая показания приборов. – Но энергопотребление аномально высокое для заброшенного объекта. Кто-то там определённо есть.
Катарина натянула страховочные ремни и проверила рюкзак с техническим оборудованием. Рядом с ней Шмидт сосредоточенно изучал планы комплекса на планшете, а Маркус настраивал портативные системы связи.
– По документам, здесь должно быть три уровня, – пробормотал директор. – Административный блок на поверхности, исследовательские лаборатории на втором подземном уровне, и серверная ферма на третьем. Если Волков действительно здесь, то скорее всего в серверной.
– А если это ловушка? – спросил Маркус.
– Тогда мы попались, – честно ответил Шмидт. – Но другого выбора у нас нет. До запуска вируса осталось менее тридцати часов.
Вертолёт медленно снизился, позволив им спуститься по канатам на заснеженную площадку. Ветер в горах был пронизывающим, а воздух – разреженным. Катарина почувствовала, как холод проникает через защитный костюм.
Главное здание комплекса представляло собой бетонный монолит, встроенный в скалу. Окна были заложены металлическими щитами, а главный вход заблокирован массивной стальной дверью. Но Маркус быстро нашёл служебный ход – узкий проход, ведущий к системам вентиляции.
– Сигнал от EmpathNet здесь очень слабый, – сообщила Катарина, проверяя портативный приёмник эмоциональных сигналов. – Либо они используют экранирование, либо.
Она не договорила. На экране прибора внезапно появился сильный сигнал – но не обычный эмоциональный импульс, а что-то совершенно новое. Странная смесь холодного расчёта и фанатичной решимости.
– Это Волков? – прошептал Маркус.
– Не знаю. Но он определённо знает, что мы здесь.
Проникнуть в здание оказалось проще, чем ожидалось. Системы безопасности были отключены – либо из-за старости, либо намеренно. Коридоры встретили их мёртвой тишиной и тусклым аварийным освещением.
– Слишком легко, – пробормотал Шмидт, ведя группу по памяти к лифту. – Волков хочет, чтобы мы его нашли.
– Зачем?
– Возможно, для демонстрации. Показать нам что-то, что изменит наше мнение о его проекте.
Лифт работал, что подтверждало наличие электричества в здании. Спускаясь на третий подземный уровень, Катарина чувствовала нарастающее беспокойство. Не только своё – эмоциональный фон в здании был аномальным, словно само пространство излучало подавленность и тревогу.
Двери лифта открылись, и они оказались в просторном коридоре, ведущем к серверной. Но путь им преградил человек в белом халате. Молодой, лет тридцати, с усталыми глазами и дрожащими руками.
– Доктор Штайн, – прочитал Шмидт имя на бейдже. – Вы работаете с Волковым?
– Работал, – печально ответил Штайн. – До вчерашнего дня. Но когда я понял, что он планирует сделать с детьми.
– С детьми? – Катарина шагнула вперёд. – Что с детьми?
– Первая фаза вируса уже запущена. Не антиэмпатический протокол – это будет позже. Сейчас он тестирует обратный эффект. Гиперэмпатию.
– Не понимаю.
Штайн провёл их к небольшому окну, за которым открывался вид на исследовательскую лабораторию. То, что они увидели, заставило Катарину задохнуться от ужаса.
В лаборатории стояли десятки капсул с детьми разного возраста – от пяти до пятнадцати лет. Все были подключены к сложным нейроинтерфейсам, а на мониторах отслеживались их эмоциональные показатели.
– Что он с ними делает?
– Усиливает их естественную эмпатию в сотни раз, – объяснил Штайн с отвращением в голосе. – Они чувствуют боль всего мира одновременно. Каждую смерть, каждое страдание, каждый крик о помощи. Волков считает, что это докажет его правоту – покажет, что неограниченная эмпатия хуже её отсутствия.
– Это же убьёт их! – воскликнул Маркус.
– Не убьёт. Но сломает психически. Навсегда. – Штайн отвернулся от окна. – Когда завтра он покажет миру этих детей, превращённых в овощи от переизбытка чужих эмоций, люди сами попросят его запустить антиэмпатический вирус.
Катарина почувствовала, как в ней поднимается ярость – чистая, праведная злость на человека, который использовал детей для своих безумных экспериментов. Но тут же поймала себя на мысли – не это ли и хотел доказать Волков? Что эмоции мешают принимать рациональные решения?
– Как их освободить? – спросила она, борясь с гневом.
– Процедура обратима, но только в первые двадцать четыре часа. После этого изменения в мозге станут необратимыми.
– Сколько времени прошло?
– Двадцать два часа.
Шмидт и Маркус переглянулись. У них было меньше двух часов, чтобы спасти детей и остановить Волкова. А до запуска основного вируса оставалось всего восемь часов.
– Где Волков? – резко спросил Шмидт.
– В центральной серверной. Он знает, что вы пришли. Ждёт вас.
– Штайн, вы можете отключить детей от системы?
– Могу. Но для полного восстановления потребуется специальное оборудование из центра EmpathNet. А его здесь нет.
Катарина быстро оценила ситуацию. Они могли либо идти к Волкову и пытаться остановить основной вирус, либо спасать детей. Но не то и другое одновременно.
– Маркус, – сказала она. – Ты остаёшься здесь с доктором Штайном. Отключайте детей и готовьте их к эвакуации. Мы с директором идём к Волкову.
– Катарина, это самоубийство, – запротестовал инженер. – Идти к нему вдвоём.
– У нас нет выбора. Если он запустит основной вирус, пострадают не только эти дети, но и миллиарды людей по всему миру.
Оставив Маркуса с доктором Штайном, Катарина и Шмидт направились к центральной серверной. Коридор постепенно расширялся, а звук работающих серверов становился всё громче. Воздух вибрировал от мощности вычислительных систем.
Дверь в серверную была открыта. За ней их ждал доктор Александр Волков, стоящий перед огромным экраном, на котором отображалась карта мира с пульсирующими точками активности EmpathNet.
– Добро пожаловать в будущее человечества, – сказал он, не оборачиваясь. – Впечатляет, не правда ли?
– Будущее без души, – ответила Катарина.
– Будущее без слабости, – поправил Волков, наконец повернувшись к ним. Вблизи он выглядел ещё более фанатичным – глаза горели нездоровым блеском, а руки слегка дрожали от постоянного приёма стимуляторов. – Знаете, что я понял за годы исследований? Эмпатия – это не дар. Это проклятие.
– Освободите детей, – потребовал Шмидт.
– Дети? – Волков рассмеялся. – Они добровольцы в великом эксперименте. Через час весь мир увидит, во что превращает человека неограниченная способность к сочувствию. Они станут мучениками новой эры.
– Они умрут!
– Их разум умрёт. Но их жертва спасёт миллиарды от эмоционального рабства. – Волков жестом указал на экран. – Посмотрите на статистику. За последние сутки, пока действует мой «подготовительный» протокол, производительность в ключевых отраслях выросла на 20%. Количество иррациональных решений снизилось на 35%. Человечество становится эффективнее.
– Человечество становится бесчеловечным, – возразила Катарина.
– Человечность – субъективное понятие. – Волков подошёл к центральной консоли. – Но эффективность можно измерить точно. Через семь часов я запущу окончательный протокол. Политические лидеры, военачальники, главы корпораций – все, кто принимает решения, влияющие на миллионы жизней, лишатся способности к эмпатии. Навсегда.
– Мы не позволим, – твёрдо сказал Шмидт.
– Как? – Волков улыбнулся. – У вас есть только один способ остановить мой вирус – активировать протокол «Табула Раса». Но тогда вы сами уничтожите эмпатию всего человечества. Ирония, не правда ли?
Катарина поняла – он заманил их сюда не для того, чтобы остановить. Он хотел заставить их сделать выбор: либо позволить ему уничтожить эмпатию избранных, либо уничтожить её у всех в попытке остановить его.
– Есть и третий вариант, – сказала она, доставая из рюкзака портативный нейроинтерфейс.
– Какой?
– Я подключусь к вашей системе и попытаюсь остановить вирус изнутри.
Волков засмеялся.
– Вы знаете, что это самоубийство? Моя система создана для подавления эмпатии. Если вы подключитесь к ней напрямую.
– Я потеряю способность к сочувствию. Навсегда. – Катарина кивнула. – Я знаю.
– Катарина, нет! – воскликнул Шмидт. – Есть другие способы.
– Какие? – Она посмотрела на него усталыми глазами. – Пока мы спорим, дети в лаборатории умирают. А через несколько часов Волков изменит мир навсегда.
Она надела нейроинтерфейс и посмотрела на Волкова.
– Последний шанс. Остановите эксперимент добровольно.
– Никогда.
– Тогда я остановлю его сама. – Катарина активировала интерфейс. – Какой бы ни была цена.
Последнее, что она увидела перед погружением в систему Волкова, был ужас в глазах Шмидта. Он понимал – даже если ей удастся остановить вирус, она уже никогда не станет прежней.
Женщина, которая посвятила жизнь пониманию чужих эмоций, готовилась пожертвовать собственной способностью к сочувствию ради спасения человечества.
О проекте
О подписке
Другие проекты