Глава 4: В логове врага.

Альпийский исследовательский комплекс «Neuro Dynamics» выглядел как заброшенная крепость на фоне заснеженных пиков. Вертолёт завис над площадкой в полукилометре от главного здания – ближе подлетать было опасно из-за возможных систем ПВО.

– Внешне всё выглядит мёртвым, – сказал пилот, изучая показания приборов. – Но энергопотребление аномально высокое для заброшенного объекта. Кто-то там определённо есть.

Катарина натянула страховочные ремни и проверила рюкзак с техническим оборудованием. Рядом с ней Шмидт сосредоточенно изучал планы комплекса на планшете, а Маркус настраивал портативные системы связи.

– По документам, здесь должно быть три уровня, – пробормотал директор. – Административный блок на поверхности, исследовательские лаборатории на втором подземном уровне, и серверная ферма на третьем. Если Волков действительно здесь, то скорее всего в серверной.

– А если это ловушка? – спросил Маркус.

– Тогда мы попались, – честно ответил Шмидт. – Но другого выбора у нас нет. До запуска вируса осталось менее тридцати часов.

Вертолёт медленно снизился, позволив им спуститься по канатам на заснеженную площадку. Ветер в горах был пронизывающим, а воздух – разреженным. Катарина почувствовала, как холод проникает через защитный костюм.

Главное здание комплекса представляло собой бетонный монолит, встроенный в скалу. Окна были заложены металлическими щитами, а главный вход заблокирован массивной стальной дверью. Но Маркус быстро нашёл служебный ход – узкий проход, ведущий к системам вентиляции.

– Сигнал от EmpathNet здесь очень слабый, – сообщила Катарина, проверяя портативный приёмник эмоциональных сигналов. – Либо они используют экранирование, либо.

Она не договорила. На экране прибора внезапно появился сильный сигнал – но не обычный эмоциональный импульс, а что-то совершенно новое. Странная смесь холодного расчёта и фанатичной решимости.

– Это Волков? – прошептал Маркус.

– Не знаю. Но он определённо знает, что мы здесь.

Проникнуть в здание оказалось проще, чем ожидалось. Системы безопасности были отключены – либо из-за старости, либо намеренно. Коридоры встретили их мёртвой тишиной и тусклым аварийным освещением.

– Слишком легко, – пробормотал Шмидт, ведя группу по памяти к лифту. – Волков хочет, чтобы мы его нашли.

– Зачем?

– Возможно, для демонстрации. Показать нам что-то, что изменит наше мнение о его проекте.

Лифт работал, что подтверждало наличие электричества в здании. Спускаясь на третий подземный уровень, Катарина чувствовала нарастающее беспокойство. Не только своё – эмоциональный фон в здании был аномальным, словно само пространство излучало подавленность и тревогу.

Двери лифта открылись, и они оказались в просторном коридоре, ведущем к серверной. Но путь им преградил человек в белом халате. Молодой, лет тридцати, с усталыми глазами и дрожащими руками.

– Доктор Штайн, – прочитал Шмидт имя на бейдже. – Вы работаете с Волковым?

– Работал, – печально ответил Штайн. – До вчерашнего дня. Но когда я понял, что он планирует сделать с детьми.

– С детьми? – Катарина шагнула вперёд. – Что с детьми?

– Первая фаза вируса уже запущена. Не антиэмпатический протокол – это будет позже. Сейчас он тестирует обратный эффект. Гиперэмпатию.

– Не понимаю.

Штайн провёл их к небольшому окну, за которым открывался вид на исследовательскую лабораторию. То, что они увидели, заставило Катарину задохнуться от ужаса.

В лаборатории стояли десятки капсул с детьми разного возраста – от пяти до пятнадцати лет. Все были подключены к сложным нейроинтерфейсам, а на мониторах отслеживались их эмоциональные показатели.

– Что он с ними делает?

– Усиливает их естественную эмпатию в сотни раз, – объяснил Штайн с отвращением в голосе. – Они чувствуют боль всего мира одновременно. Каждую смерть, каждое страдание, каждый крик о помощи. Волков считает, что это докажет его правоту – покажет, что неограниченная эмпатия хуже её отсутствия.

– Это же убьёт их! – воскликнул Маркус.

– Не убьёт. Но сломает психически. Навсегда. – Штайн отвернулся от окна. – Когда завтра он покажет миру этих детей, превращённых в овощи от переизбытка чужих эмоций, люди сами попросят его запустить антиэмпатический вирус.

Катарина почувствовала, как в ней поднимается ярость – чистая, праведная злость на человека, который использовал детей для своих безумных экспериментов. Но тут же поймала себя на мысли – не это ли и хотел доказать Волков? Что эмоции мешают принимать рациональные решения?

– Как их освободить? – спросила она, борясь с гневом.

– Процедура обратима, но только в первые двадцать четыре часа. После этого изменения в мозге станут необратимыми.

– Сколько времени прошло?

– Двадцать два часа.

Шмидт и Маркус переглянулись. У них было меньше двух часов, чтобы спасти детей и остановить Волкова. А до запуска основного вируса оставалось всего восемь часов.

– Где Волков? – резко спросил Шмидт.

– В центральной серверной. Он знает, что вы пришли. Ждёт вас.

– Штайн, вы можете отключить детей от системы?

– Могу. Но для полного восстановления потребуется специальное оборудование из центра EmpathNet. А его здесь нет.

Катарина быстро оценила ситуацию. Они могли либо идти к Волкову и пытаться остановить основной вирус, либо спасать детей. Но не то и другое одновременно.

– Маркус, – сказала она. – Ты остаёшься здесь с доктором Штайном. Отключайте детей и готовьте их к эвакуации. Мы с директором идём к Волкову.

– Катарина, это самоубийство, – запротестовал инженер. – Идти к нему вдвоём.

– У нас нет выбора. Если он запустит основной вирус, пострадают не только эти дети, но и миллиарды людей по всему миру.

Оставив Маркуса с доктором Штайном, Катарина и Шмидт направились к центральной серверной. Коридор постепенно расширялся, а звук работающих серверов становился всё громче. Воздух вибрировал от мощности вычислительных систем.

Дверь в серверную была открыта. За ней их ждал доктор Александр Волков, стоящий перед огромным экраном, на котором отображалась карта мира с пульсирующими точками активности EmpathNet.

– Добро пожаловать в будущее человечества, – сказал он, не оборачиваясь. – Впечатляет, не правда ли?

– Будущее без души, – ответила Катарина.

– Будущее без слабости, – поправил Волков, наконец повернувшись к ним. Вблизи он выглядел ещё более фанатичным – глаза горели нездоровым блеском, а руки слегка дрожали от постоянного приёма стимуляторов. – Знаете, что я понял за годы исследований? Эмпатия – это не дар. Это проклятие.

– Освободите детей, – потребовал Шмидт.

– Дети? – Волков рассмеялся. – Они добровольцы в великом эксперименте. Через час весь мир увидит, во что превращает человека неограниченная способность к сочувствию. Они станут мучениками новой эры.

– Они умрут!

– Их разум умрёт. Но их жертва спасёт миллиарды от эмоционального рабства. – Волков жестом указал на экран. – Посмотрите на статистику. За последние сутки, пока действует мой «подготовительный» протокол, производительность в ключевых отраслях выросла на 20%. Количество иррациональных решений снизилось на 35%. Человечество становится эффективнее.

– Человечество становится бесчеловечным, – возразила Катарина.

– Человечность – субъективное понятие. – Волков подошёл к центральной консоли. – Но эффективность можно измерить точно. Через семь часов я запущу окончательный протокол. Политические лидеры, военачальники, главы корпораций – все, кто принимает решения, влияющие на миллионы жизней, лишатся способности к эмпатии. Навсегда.

– Мы не позволим, – твёрдо сказал Шмидт.

– Как? – Волков улыбнулся. – У вас есть только один способ остановить мой вирус – активировать протокол «Табула Раса». Но тогда вы сами уничтожите эмпатию всего человечества. Ирония, не правда ли?

Катарина поняла – он заманил их сюда не для того, чтобы остановить. Он хотел заставить их сделать выбор: либо позволить ему уничтожить эмпатию избранных, либо уничтожить её у всех в попытке остановить его.

– Есть и третий вариант, – сказала она, доставая из рюкзака портативный нейроинтерфейс.

– Какой?

– Я подключусь к вашей системе и попытаюсь остановить вирус изнутри.

Волков засмеялся.

– Вы знаете, что это самоубийство? Моя система создана для подавления эмпатии. Если вы подключитесь к ней напрямую.

– Я потеряю способность к сочувствию. Навсегда. – Катарина кивнула. – Я знаю.

– Катарина, нет! – воскликнул Шмидт. – Есть другие способы.

– Какие? – Она посмотрела на него усталыми глазами. – Пока мы спорим, дети в лаборатории умирают. А через несколько часов Волков изменит мир навсегда.

Она надела нейроинтерфейс и посмотрела на Волкова.

– Последний шанс. Остановите эксперимент добровольно.

– Никогда.

– Тогда я остановлю его сама. – Катарина активировала интерфейс. – Какой бы ни была цена.

Последнее, что она увидела перед погружением в систему Волкова, был ужас в глазах Шмидта. Он понимал – даже если ей удастся остановить вирус, она уже никогда не станет прежней.

Женщина, которая посвятила жизнь пониманию чужих эмоций, готовилась пожертвовать собственной способностью к сочувствию ради спасения человечества.