Мара

«Руссо-балт» Аннушкина вихрем пронёсся по отсыпанному щебёнкой шоссе, пересёк Царское и с железным скрежетом затормозил у дома Мары. Сергей выскочил из автомобиля, подбежал к воротам, занёс кулак, чтобы постучать… И замер. А что, если Мара — мошенница? О людишках, трущихся при Дворе, ходят разные слухи, порой совершенно дикие. Что если чалдонка запросит за лечение цену, неподъёмную даже для не бедного семейства Аннушкиных? Что если это вовсе не лепра, а какая-то редкая форма псориаза? Боткин мог и ошибиться.

— А, была не была! — воскликнул Сергей и робко постучал в калитку.

Со двора не донеслось ни звука. Налетел ветерок, зашелестели рябины в палисаднике. На забор сел голубь и посмотрел на штабс-капитана глазом в золотистом ободке. Сергей забарабанил сильней. Сообразил, что его в доме могут не услышать, подобрал палку и, перегнувшись через ограду палисадника, постучал в окошко. Неистовство охватило Аннушкина, он орал и колотил в забор, и наконец, решил вломиться в дом, даже если обратно его выведут с полицией.

— Ты чего шумишь?

Сергей оглянулся. Перед ним стояла Мара, одетая по-городскому, в узкое светлое платье, подпоясанное алым кушаком. Каштановые волосы подстрижены в каре, на голове модная шляпка-клош, в руках кошёлка с продуктами.

— Я эклеры купила, — сказала Мара. — Ты же любишь эклеры. Заходи, будем пить чай.

Мара отперла калитку, офицер вошёл вслед за нею. Интересно, подумал Аннушкин, как девица догадалась, что он питает совершенно детскую слабость к эклерам? И как она узнала, что Сергей приедет сегодня?

Аннушкин вошёл в дом, обернулся налево, привычно поднял руку ко лбу ради крестного знамения... Вместо иконы в красном углу на столике стоял граммофон с раструбом, расписанным розочками. Зато на стене висела литография Казанского собора в деревянной рамке, увитой лентами. С фронтона собора на капитана испытующе смотрело око Великого Архитектора.

Обстановка в доме представляла собой странное смешение крестьянского и городского быта. Вдоль бревенчатых стен тянулись лавки, застланные пёстрым рядном. Блестела светлым кафелем печь-голландка, тикали часы-ходики с гирьками. От пучков трав, развешенных на верёвках под потолком, пахло сеновалом. Посреди комнаты находился стол, накрытый льняной скатертью, на столе блестел полированными боками ведёрный самовар, и рядом с ним на дощечке темнел закопчённый примус.

— Садись, не стой столбом, — велела Мара.

Девушка быстро и ловко раскочегарила примус, поставила на него чайник.

— Ну расскажи, с чем тебя Евгений Сергеевич прислал?

Аннушкин подпрыгнул, словно его кольнули шилом.

— Откуда ты знаешь, что я говорил с Боткиным?

— Знаю, — пожала плечами Мара. Она сняла закипевший чайник с примуса и налила кипяток в заварочник. По комнате распространились ароматы мелиссы, душицы и ещё чего-то терпкого. — Достань чашки из шкафа.

— Может, ты и про это знаешь? — Сергей вытянул перед Марой руки с бледными пятнами на запястьях.

Девушка мельком глянула на пятна.

— Знаю, не кричи. Только это не проказа. Кто-то очень давно проклял вашу семью. Вот и страдаете. Чашки достань.

Сергей открыл сервант и вынул две фарфоровые чашки с блюдцами, настолько тонкими, что за них страшно браться. Офицер заметил, что посуда в серванте с императорскими вензелями. Чем дальше, тем страньше. Откуда у простой мещанки сервиз из царской резиденции?

Мара разлила чай, нарезала колбасу и сыр, поставила на стол корзинку эклерами. Пирожные были свежайшие.

— Ты не горюй, — говорила Мара с чашкой в руках. — Вылечу тебя. Но за лечение возьму дорого.

— Я согласен!

За окном мелькнула тень. Сергей обернулся и увидел, как на ограду палисадника запрыгнул чёрный кот с белой манишкой на груди. Это был роскошный котище: крупный, пушистый, такой же мордастый и зеленоглазый, как Мара. Кот подобрался, прицелился и прыгнул. С расстояния в полтора аршина котофей попал в крохотную форточку, открытую ради тёплого сквозняка. Кот приземлился на половике и вопросительно глянул на штабс-капитана.

— Это твой? – спросил Сергей Мару.

— Мой.

— А как звать?

— Веником.

— Почему?

Кот прошёлся по комнате с независимым видом, вдруг сиганул на стол, схватил кружок колбасы и бросился наутёк. Хлоп! – Мара с размаху треснула подлеца веником по филейной части.

— Вот поэтому!

Кот кувыркнулся, но добычу не выпустил и скрылся за печкой. Аннушкин хотел расспросить девушку, каким образом у неё в шкафу очутилась посуда с Императорского фарфорового завода, но не успел. За окнами протарахтел и остановился легковой «делано-бельвиль», похожий на карету с приделанным спереди бочкообразным моторным отсеком. Гнусаво рявкнул клаксон. На заднем сиденье автомобиля Сергей разглядел полную круглолицую даму средних лет в широченной шляпе с перьями и узнал в ней Анну Александровну Вырубову, бывшую фрейлину и ближайшую подругу Государыни. Офицер мельком видел её в царскосельском госпитале, где Вырубова отбирала выздоравливающих для своей лечебницы. Там нанятые придворной дамой мастера занимались незаметным, но очень важным делом: обучали искалеченных солдат ремёслам, способным обеспечить инвалидов сверх небольшой военной пенсии.

Анна Александровна с помощью шофёра выбралась из автомобиля и заковыляла к калитке, опираясь на трость.

— Марочка! — раздался голос Вырубовой из сеней. — Выручай! С Алексеем Николаевичем беда. Бегал на солнцепёке и добегался: носом кровь пошла и не останавливается. Боткина нет на месте, до Григория Ефимовича не дозвониться. На тебя одна надежда. А этого подлюку Деревенько своими руками придушила бы. Ему же приказали: сдерживать!

Мара уже нагребала в сумку какие-то пакетики из шкафа.

— Ничего. Не впервой. Вылечим Малого.

Ведьма сунула Аннушкину в руки ещё тёплый примус.

— Держи. Поедешь со мной, поможешь.

С примусом в руках офицер сидел в просторном салоне «делано-бельвиля», мчащегося по вечернему городу и до него постепенно доходило, в какую историю он влип. Алексей Николаевич, он же Малой, он же наследник императорского престола — вот кого собралась спасать Мара. В газетах здоровье цесаревича не обсуждалось, но в приватных разговорах не раз звучало страшное слово «гемофилия». Болезнь неясного происхождения, по-видимому наследственная, от которой кровь не свёртывается в ране и больной рано или поздно погибает от непрерывного кровотечения из самой пустячной царапины. А что знает о гемофилии бывший зауряд-врач Сергей Аннушкин? Чуть больше, чем ничего. У штабс-капитана появилось неодолимое желание выпрыгнуть из машины на ходу и спрятаться в кустах. На беду, в Царском Селе и кустов-то приличных не имелось. Только идеально подстриженные газоны. Господи, когда же этот день закончится?

«Делано-бельвиль» остановился у колоннады Александровского дворца, летней императорской резиденции. Вырубова выбралась из автомобиля и заковыляла так бодро, что Сергей с примусом и Мара с сумкой через плечо едва поспевали за ней. Семья Николая II жила в боковом флигеле дворца. Взрослые занимали первый этаж, детские комнаты располагались на втором. На лестничном марше Анна Александровна остановилась, борясь с одышкой. Сергей с Марой подхватили её под локти, намереваясь помочь.

— Марш! — скомандовала Вырубова и ткнула тростью вперёд, словно раненый командир, бросающий войско в атаку. Молодые люди оставили Анну Александровну и в три прыжка одолели лестницу. В коридоре второго этажа их уже ждали.

— Сюда, сюда! — незнакомая женщина, фрейлина или камер-фрау, чёрт их разберёт, замахала рукой.

В детской Сергей застал императрицу Александру Фёдоровну с опухшим от слёз лицом и встревоженную великую княжну Ольгу. Непривычно было видеть Государыню и цесаревну без апостольников, в просторных домашних платьях. Здесь же в детской находились рослый упитанный дядька-матрос в белой форменке и субтильная нервная личность в партикулярном платье. Лейб-педиатр, надо полагать. Цесаревич, бледный как воск, лежал в постели, из его ноздрей торчали окровавленные ватные турунды, на исподней рубашке мальчика алела кровь. Сергей встретился взглядом с Александрой Фёдоровной и понял: придворный этикет сейчас неуместен. Даже на «здрасте» времени нет. Штабс-капитан глянул на медицинский столик у кровати цесаревича и мгновенно обрёл почву под ногами. Разбитые кровоточащие носы не были частым явлением в Измайловском полку, но скажем так: случалось. И Сергей знал, что надо делать. Он присел на кровать к Алексею.

— Привет! Вспомнил меня? Сейчас я буду тебя лечить. Потерпишь?

Цесаревич кивнул, коснулся пальцами бинтов на лице штабс-капитана.

— Смешная маска.

Сергей обернулся к лейб-медику:

— Я намерен сделать заднюю тампонаду носовых ходов.

— Да-да, конечно, — закивал врач.

Аннушкин обратился к Ольге:

— Будете мне помогать. Дайте спирту, протереть руки.

С третьей попытки Сергею удалось протолкнуть нити в носовые ходы Алексея. Мальчик, привыкший к медицинским манипуляциям, стойко перенёс неприятную процедуру. Аннушкин увидел в носоглотке пациента концы ниток, пинцетом вывел их наружу и привязал к ним ватный тампон. Потянув за нитки, врач втащил его внутрь. Тампон плотно закрыл устья носовых ходов в носоглотке больного. Осталось аккуратно завязать концы ниток под носом у мальчика и затолкать свежие турунды в окровавленные ноздри. Теперь носовые ходы закупорены спереди и сзади. Но кровь больного гемофилией не свёртывается и пропитывает ватную укупорку. Сергею удалось замедлить кровотечение, но не остановить.

Вжик, вжик, вжик — Мара подкачала воздух в примус и разожгла его. Девушка поставила на огонь кастрюльку с водой и высыпала в неё толчёную древесную кору. Вода быстро вскипела и кора разварилась в коричневую кашицу. Мара остудила её и стала накладывать на переносицу, лоб, скулы наследника. Потом взяла мальчика за руки и тихонько запела. Все, кроме ведьмы, замерли. Аннушкин чувствовал себя свидетелем языческого обряда, смысл которого он не понимал. Мара замолчала, и стало так тихо, что слышался шелест листвы за окном. Где-то в парке протарахтел автомобиль и остановился, скрипнув тормозами. Алексей уснул.

В комнату вихрем влетел Боткин, распространяя вокруг запах коньяка. Похоже, они с Кравковым не остановились на «бальзаме Виллие». Лейб-медик разинул рот, чтобы привычно разнести всех, увидел цесаревича и осёкся.

— Без сознания? — прошептал врач.

— Спит.

Боткин заметил Аннушкина.

— Наш пострел и тут успел, — негромко сказал он Сергею. — Что делал?

— Заднюю тампонаду, — ответил Аннушкин. — А маска из коры её, — офицер указал глазами на Мару.

Боткин нащупал пульс Алексея, удовлетворённо хмыкнул.

— Давление мерили?

— Нет. Боюсь разбудить.

Лейб-медик обернулся к Маре, указал на Аннушкина.

— Ты его привела.

Девушка кивнула. Боткин взял медсестру под локоток.

— Пойдём-ка, милая, в коридор. Сейчас я чупрыну-то тебе повыдираю! Ты соображаешь, кого привела во дворец?

Евгений Сергеевич вывел Мару прочь. «Бу-бу-бу» — доносился из коридора бас лейб-медика. Слов не разобрать, но было ясно: доктор распекает медсестру, а та возражает дерзко и непреклонно. Вскоре они вернулись, Боткин красный, словно бурак, Мара невозмутимая как статуя.

— Ладно, походатайствую за тебя перед Кравковым ещё раз, — прошептал лейб-медик Аннушкину. — А ты, ведьма чёртова, — Боткин погрозил Маре пальцем, — только попробуй не вылечить Сергея Викторовича к началу занятий в адъюнктуре. В Неве тебя утоплю, и Бог меня простит. Всё, катитесь отсюда оба, дальше я сам.

В сумерках автомобиль Вырубовой повёз Мару с Сергеем обратно через Царское Село. В начале Липовой молодые люди попросили водителя остановиться. Оба испытывали потребность пройтись и успокоить нервы после бурного визита в Александровский дворец. Мара, до сих пор молчаливая, болтала без умолку, штабс-капитан помалкивал, кивая впопад и невпопад. Вдруг девушка умолкла, глянула вверх и непроизвольно схватила Аннушкина за рукав. Глаза ведьмы округлились от страха.

Над Царским в разрывах средь облаков потусторонним гостем плыла серая туша «цеппелина» с чёрными крестами на брюхе. Зенитки царскосельской батареи молчали — вражеский дирижабль летел слишком высоко. От гондолы «цеппелина» отделились и понеслись к земле чёрные точки. Раздался протяжный свист падающих бомб. Сергей непроизвольно прикинул: упадут далеко и не опасны.

Громыхнуло где-то вблизи Александровского дворца. Земля вздрогнула под ногами, покачнулась, как при землетрясении. И почти сразу раздался треск авиационных движков. С авиастанции поднялось звено двухмоторных «лебедей», аэропланы устремились в погоню. «Цеппелин» повернул и быстро уходил в сторону Финского залива, облака поглотили его вместе с преследователями. Из облачной завесы донеслось негромкое «так-так-так» пулемётов, словно разом заработало с полдесятка швейных машинок.

Мара выдохнула и отпустила рукав Аннушкина. Ещё несколько шагов и впереди показался дом с флюгером-корабликом на коньке. У ворот стоял покрытый вечерней росой «руссо-балт».

— Скажи, Мара, — наконец решился Сергей. — Сколько возьмёшь с меня за лечение?

Девушка приосанилась, хитровато глянула офицеру в глаза.

— А ты женись на мне. Тем и расплатишься, — Мара забрала у остолбеневшего штабс-капитана примус. — Я тебя не принуждаю. Тебе решать.