В Академии

До чего же хорошо иметь собственный автомобиль! Не надо скучать в поезде, трястись в пролётке, вдыхая смесь из запахов лошадиного пота и давно не мытого ваньки-извозчика. Сел и поехал.

«Руссо-балт» Аннушкина промчался по Московскому проспекту, свернул с Садовой на Гагаринскую набережную, и перед Сергеем открылся простор Невы с чайками, лодками, серой речной волной, бьющейся о гранитные набережные. У пристани и складов Гагаринского буяна теснились баржи, финские лайбы, закопчённые толстобокие буксиры. Бастионы Петропавловской крепости, не без основания прозванной «русской Бастилией», пристально смотрели на город из-за ажурных ферм Троицкого моста, напоминая шустрым питерцам: не зарекайтесь!

Автомобиль Аннушкина пересёк мост и свернул направо, где возвышались дома Арсенальной набережной, скучные, сплошь окрашены либо жёлтой охрой, либо красным суриком, словно нет в природе и на рынке других красок. Зато яркими пятнами на тротуарах выделялись механические ларьки кондитерской фирмы «Эйнем». За гривенник они продавали шоколадки, а в автоматических кафе Квисисанна за пятнадцать копеек обыватели перекусывали салатиком или сэндвичем. В клубах пара катились могучие локомобили, с рекламой «Московского гужевого товарищества» на бортах, извозчичьи клячи опасливо косились на проносящиеся мимо трескучие мотоциклы фирмы «Дукс». Словно призрак грядущей эпохи упирался в облака над Охтой железный скелет недостроенного тучереза Газо-Промышленного треста.

Под колёсами тарахтела зубодробительная булыжная мостовая, иногда сменяющаяся ровной брусчаткой, и только в местах проезда царских поездов появлялась тихая, удобная для машин и лошадей торцовая мостовая, составленная из шестигранных деревянных шашек. По тротуарам, мощёным известняковыми плитами, текла толпа: зимогоры в обносках, рабочие в пиджачных парах и в сапогах с галошами, солидные господа в лёгких парусиновых костюмах и панамах, уличные торговцы, кто с лотком через плечо, кто с глиняной корчагой на голове. Что в той корчаге, приличному человеку лучше не знать — желудок целее будет. На Арсенальной гуськом ходили одинаково одетые пожилые мужчины. Каждый держал в руках плакат на бамбуковой раме с единственной большой буквой. А если все буквы сложить, получалась фраза: «ИДИТЕ В ЦИРК». Что за цирк, коренному питерцу разъяснять не надо — разумеется, цирк Чинизелли в помпезном здании на Фонтанке. Все остальные цирки — жалкая любительщина.

Военная форма стала модной в Петрограде шестнадцатого года. В толпе попадалось немало мужчин в кителях или гимнастёрках военного образца, некоторые даже при кортиках, но без погон и в фуражках самых невероятных для армии расцветок. А ещё в Питере появился феномен, ранее невиданный Аннушкиным: очереди. Молчаливые и сумрачные, они тянулись из булочных, включая порой по нескольку десятков человек. Однажды трамвай затормозил перед «руссо-балтом», да так неожиданно, что Сергей едва не врезался в сцепку. Вагоновожатый выскочил из трамвая, метнулся в магазин с румяным кренделем на вывеске и минуту спустя выбежал обратно. Из сумки-авоськи довольного работника торчал длинный багет. Оказывается, вагоновожатый увидел булочную, у которой не скопилась большая очередь, и не упустил шанс разжиться хлебом.

Аннушкин остановил автомобиль напротив сквера с памятником долгоносому шотландскому доктору Виллие. В глубине сквера средь старых лип виднелись колонны и купол главного корпуса Императорской Военно-Медицинской Академии. Штабс-капитан заглушил мотор, пошарил в ящике под сиденьем и вынул здоровенный амбарный замок. Машины в Петрограде угоняли редко ввиду малочисленности самих автомобилей, но прецеденты случались, вынуждая автовладельцев принимать меры против воров. Сергей накинул дужку замка на рычаг стояночного тормоза, находящийся снаружи у правого борта, и замкнул в проушину, приклёпанную к обшивке. С заблокированным тормозом «руссо-балт» не сопрут. По крайней мере, не сопрут без слесарного инструмента.

Сергей прицепил шашку и пошёл к главному корпусу, козырнув по пути стайке учащихся школы военных фельдшеров. Будущие медики с любопытством смотрели вслед странному офицеру с замотанной в бинты головой.

На кафедре фармакологии царили тишина и безлюдье. Сквозняк из форточек раскачивал подвешенные на шнурах лампы в конических жестяных абажурах. Скрипел под ногами старый паркет. Кабинет Кравкова оказался заперт, зато из аудитории напротив доносились голоса. Сергей узнал голос академика и приоткрыл дверь. Так и есть: Кравков, высокий, худощавый, с лихо закрученными усами, с аккуратной бородкой в духе Наполеона III что-то внушал своим лаборантам. Академик заметил штабс-капитана, деликатно остановившегося в дверях, обернулся, блеснул «анной» на груди элегантного кителя и объявил сотрудникам:

— Господа, позвольте представить вам первостатейного мерзавца.

Сергей онемел, не зная, что ответить. А Кравков продолжал:

— В четырнадцатом году сей господин убыл на фронт в должности врача. И что мы наблюдаем в году шестнадцатом? Он поменял благородный белый халат на мундир, звенит шпорами, бренчит саблей и мнит себя героем. А мы в Академии из кожи вон лезем, чтобы отправить в действующую армию хоть кого-то, кто умеет бинтовать и отличает шприц Жане от шприца Люэра. Клиника Виллие забита солдатами с жутчайшими гнойными осложнениями, потому что их раны не обработали вовремя. Не зря коллеги прозвали вас Чумой, господин Аннушкин. Катитесь отсюда, и чтоб я вас больше не видел!

Красный как рак, Сергей выскочил из аудитории и нос к носу столкнулся с крупным дядькой в звании генерал-майора медицинской службы.

— Сергей Викторович! — генерал-майорище близоруко сощурился сверху вниз на опозоренного гвардейца. — Что, отделал тебя Николай Павлович? Я ещё на лестнице слышал, как он тебя разносит. Кравков это умеет. А что с тобой приключилось? Что за новая форма маскировки бинтами?

— Огнемёт, — ответил Сергей.

Он отчаянно пытался вспомнить, где и когда мог встречать лысого близорукого генерала с бородой-веником и золотым пенсне.

— Ах ты боже мой! — воскликнул здоровяк. — Я всегда знал: немцы — умная нация, но порой у них ум заходит за разум. Это же надо додуматься: людей бензином обливать! А ты меня узнал?

Аннушкин отрицательно покачал головой.

— Боткин я. Евгений Сергеевич. Как сейчас помню: родители привезли тебя к нам в клинику Виллие. Спасите, дескать, и помогите, все врачи отказались, только вы можете сохранить ребёночка. Я тебя осмотрел и применил последнее средство — вырвал гланды. А ваша светлость изволили тяпнуть меня за палец. Вот, на всю жизнь отметина осталась.

Боткин продемонстрировал белый шрамик на указательном пальце.

— Ну ничего, дела прошедшие, — генерал от души хлопнул Сергея по спине. — Сейчас я буду мирить тебя с Николаем Павловичем.

Боткин вошёл в аудиторию. Некоторое время оттуда доносился густой бас генерала, прерываемый высоким тенорком академика. Двери распахнулись, из аудитории один за другим выскользнули лаборанты. Последними вышли Кравков с Боткиным. Евгений Сергеевич махнул штабс-капитану рукой: следуй за нами.

Медики вошли в кабинет заведующего, Боткин по простоте душевной рухнул в удобное хозяйское кресло. Оно жалобно скрипнуло под могучей фигурой врача. Аннушкин скромнейше присел сбоку от письменного стола. Кравков открыл несгораемый шкаф, достал три мензурки, графин с морсом и большую колбу с таинственной прозрачной жидкостью.

— В отличие от Евгения Сергеевича я не имею счастья консультировать Императорскую фамилию, и у меня нет доступа к царским погребам, — пояснял Кравков, разливая по мензуркам содержимое колбы. — Покупать коньяк из-под полы я боюсь. Поэтому, чем богаты…

— Это что? — осторожно спросил Сергей. В его роте несколько солдат ослепли, выпив разбавленный древесный спирт вместо водки, и штабс-капитан панически боялся любых неизвестных жидкостей, пахнущих алкоголем.

— Это новейшее изобретение нашей кафедры, порождённое сухим законом, — ответил Кравков. — Медицинский спирт смешивается в равных долях с раствором глюкозы, добавляется аскорбиновая кислота в количестве «quantum hvatit». Глюкоза смягчает вкус спирта, аскорбинка ускоряет метаболизм алкоголя. Вздрогнули!

Медики опрокинули мензурки, не спеша запили морсом.

— Замечательная вещь, скажу я вам, — продолжал Кравков. — Принимаешь чарку, и через полчаса ты абсолютно трезв, можешь идти читать лекцию. Мои лаборанты прозвали этот напиток бальзамом Виллие. Но вернёмся к нашим баранам, — академик обернулся к Сергею. — В настоящее время моя кафедра разрабатывает рецептуры боевых отравляющих веществ и средства противохимической защиты. Для работы мне необходим человек, не понаслышке знакомый с газовыми атаками и при этом владеющий азами токсикологии. Вы, Сергей Викторович, подходите нам. Думаю, подав прошение, вы сможете поступить в адъюнктуру и помочь мне в благородном деле истребления германцев. Напоминаю, что Академия не место для политики. Однажды вас уже отчислили за участие в первомайском сборище, уверен, это послужило вам хорошим уроком.

Кравков снова наполнил мензурки.

— Вздрогнули!

— А что это за пятна у тебя на руке? — спросил Боткин и ткнул пальцем в запястье штабс-капитана.

— Наверное, ожоги.

— Это не ожоги, — Боткин снял пенсне, присмотрелся. — Такие пятна я видел у китайских кули в Маньчжурии и позднее в лепрозории «Крутые Ручьи».

Врач долго осматривал странные пятна, колол в них писчим пером и, наконец, сказал, словно огласил приговор.

— Это проказа.

Аннушкин пошатнулся.

— Наше фамильное проклятие, — заговорил он быстро, будто оправдываясь, — Наш предок Берке выехал из Большой Орды на службу Ивану Калите и по легенде, его старый хозяин проклял изменника проказой. С тех пор она проявляется у одного из пяти-шести мужчин нашего рода и только в старости. А у меня проявилось раньше, вероятно, из-за ожогов.

Кравков развёл руками.

— В таком случае вынужден взять все свои слова обратно. Сергей Викторович, вы не сможете учиться в Академии. Вам следует обратиться в нашу клинику инфекционных болезней для обследования, изоляции и лечения. Хотя, какое там лечение! Способов борьбы с лепрой не существует.

— Способ есть! — воскликнул Боткин. — Мара Новых поможет.

— Её методы антинаучны, — возразил Кравков. — Не говоря уже о репутации её семьи…

— А, брось! — Боткин взмахнул рукой, отметая все доводы профессора. — О какой репутации речь, если у молодого человека жизнь на кону. Он сейчас же отправится к Маре или в лепрозорий. Вот что, Серёжа, — врач положил ладонь штабс-капитану на плечо. — Езжай прямо сейчас в Царское Село на улицу Липовую, найди дом с корабликом на коньке. Упади Маре в ножки, обещай что угодно. Она поможет.

Аннушкин внезапно заторопился.

— Простите, мне надо идти.

— Ступай, — благодушно разрешил Боткин.

Аннушкин шагнул к выходу и столкнулся в дверях с молодым военврачом в идеально пошитой форме. Сергей не слишком вежливо подвинул коллегу с прохода и быстрым шагом, почти бегом устремился прочь с кафедры.

— Ты всерьёз думаешь, что мадам Новых, она же Распутина, сможет исцелить князя? — спросил Кравков у Боткина.

— Я в этом уверен! — заявил лейб-медик. — Она же ведьма. Натуральнейшая — клейма ставить негде. Во времена Парацельса я бы её сжёг.

Доктора заметили стоящего в дверях молодого человека.

— Вам чего? — спросил Кравков.

— Хочу быть зачисленным на вашу кафедру в качестве адъюнкта, — военврач изящным жестом извлёк из кожаной папки клочок бумаги и протянул Кравкову. — Ознакомьтесь, пожалуйста.

Академик глянул на записку. На ней корявым почерком, каким пишут дошколята, было нацарапано: «Милай Дарагой! Помоги хорошаму человеку. Шибко умный. Распутин».

Кравков покраснел. Потом побелел.

— На кафедру хотите? — уточнил он у изящного медика.

Врач кивнул.

— Науку двигать?

Эскулап ответил лёгким поклоном. Кравков развернул коллегу к себе спиной, к двери передом. Бац! — полуботинок академика врезался в зад соискателя.

— Двигай отсюда, и чтоб духу твоего здесь не было!

Кравков скомкал записку и бросил в мусорную корзину. Боткин тут же извлёк бумажку с каракулями Гришки Распутина и аккуратно разгладил.

— Сохраню это. Для истории.