— Портфель министра внутренних дел. Сразу после свержения императора.

Аннушкин рассмеялся.

— Александр Иванович, вы мелко плаваете, — сказал он Гучкову. — Хотите, чтобы я перманентно спасал ваши шкуры, а взамен предлагаете всего лишь должность главного ассенизатора Империи. Нет, меня устроит только портфель премьер-министра.

Гучков поперхнулся, закашлялся и Виктор Петрович от души хлопнул заговорщика по спине.

— Ну что же вы сразу начинаете помирать? — веселился Аннушкин. — Я не прошусь в премьеры пожизненно. Лет десять, не более. Раньше просто не успею перевешать всех социалистов и спекулянтов. Ну как, по рукам?

— По рукам, — выдавил из себя Гучков. — Теперь мы можем рассчитывать на вашу поддержку?

— Нет, — неожиданно серьёзно ответил князь.

— Почему?

— Уволен, — Аннушкин вынул из ящика стола и протянул Гучкову письмо в распечатанном конверте. — На прошлой неделе я был в Ставке и премило беседовал с Государем. Ничто не предвещало. А вчера — бац! Этим письмом меня освобождают от должности товарища министра. И я ничем не смогу помочь вашей фронде.

Гучков выглядел как боксёр, получивший крепкий удар под дых. Всё рухнуло. Уволен единственный мастер ложи «Великий Восток», способный защитить заговор от пристального внимания МВД. И Аннушкин сообщил об этом в столь иезуитской форме, что хотелось его пристрелить. Пост премьера себе выторговал, подлец! За стенкой раздался невнятный звук. Заговорщик встрепенулся.

— Что это?

— Мыши, — пояснил князь. — Дом старый, вот и завелись. А что касаемо свержения Николая Александровича с престола, то мой вам совет: бросьте вы это дело. В молодости, служа в Измайловском полку, я тоже носился со всякими идеями, даже посещал кружки. А потом я поступил в МВД. Эта служба заставила меня иначе взглянуть на жизнь и на государственное устройство. Сейчас Россией управляют люди, которые плохо работают и имеют ничтожный авторитет в народе. Революция приведёт во власть персонажей, которые не умеют работать вообще, а авторитета у них просто нет.

Аннушкин встал, давая понять, что разговор окончен. Обиженный Гучков ушёл, даже не пожав на прощание руку. Когда дверь за русским карбонарием захлопнулась, князь нажал кнопку под столешницей, и сейчас же одна из стенных панелей повернулась, открыв потайной кабинетец, где жена Аннушкина давилась от смеха.

— Ох, не могу, — почти рыдала Марианна Антоновна. — Извини, не сдержалась. Гучков меня слышал?

— Слышал. Но не догадался.

— Они всерьёз собрались свергать Государя? — спросила жена.

— Как бы тебе сказать…

Князь отхлебнул остывшего чаю, задумался. Серьёзный с виду человек, Гучков оказался донельзя болтлив. За несколько дней до увольнения Аннушкин получил отчёт филёров о речи, которую депутат произнёс перед сообщниками в ресторане Кюба. В отчёте было всё: затея с царским поездом, роль ней генералов Рузского и Крымова, возвращение великого князя Николая Николаевича из тифлисской ссылки и назначение его регентом при малолетнем наследнике. Разумеется, за всеми участниками ресторанной сходки уже установлен негласный надзор.

— Нет, Государя они не свергнут, — ответил Виктор Петрович. — Проблема в другом...

Проблема заключалась в том, что под тонкой аристократической позолотой, которую представляют собой Гучков, Рузский, Крымов, да и Аннушкин вместе с ними, бурлит и наливается гневом мутная стихия простонародья, уставшего от чиновной дури, воровства, очередей, мобилизаций, от изматывающего ожидания похоронки с фронта. Эта стихия способна снести всё на своём пути, разрушить основы государства, если не удовлетворить её главное, самое потаённое желание...

— Мир на любых условиях — вот что нам надо! — сказал Аннушкин. — Иначе Россия взорвётся и похоронит государство под своими обломками. А я лишусь доходов с моих курских чернозёмов. Мне необходимо стать премьером, — решил Аннушкин. — Требуется разгрести авгиевы конюшни Государства Российского, разогнать всех этих болтливых петрушек, присосавшихся к французскому капиталу и пляшущих под дудку посла Палеолога. Надо заключить мир.

— Сходи к Распутину, — посоветовала жена. — По слухам, он тоже против войны и подзуживает Государыню начать переговоры с германцами. Распутин поможет.

Князь поставил опустевший стакан на стол.

— Дорогая, как ты представляешь меня с Распутиным? Ну ладно, чёрт с ним, с чалдоном! Но как я могу находиться в одной компании с его подручными: Манусом, Митькой Рубинштейном и этим..., как его, гада…? С Симановичем!

— Я отлично представляю вас вместе. У вас одна цель: мир любой ценой.

После отъезда Аннушкиных жизнь в палате вернулась в привычную колею. Лазарет просыпался в семь утра. Раненым раздавали градусники, поили чаем, перестилали постели. В восемь в палату заходила Гедройц со свитой из медсестёр. Хирург слушала доклад дежуранта, быстро и деловито опрашивала и осматривала раненых. Ровно в девять со двора доносился протяжный гудок автомобиля, привёзшего Государыню со старшими цесаревнами Ольгой и Татьяной. Младшие дочери Александры Фёдоровны занимались уроками и в лазарете не работали. Персонал выстраивался в коридоре, следовал доклад старшего врача Шрейдера. Женщины прикладывались к руке Александры Фёдоровны, делали глубокий реверанс. На этом официальная часть заканчивалась. Императрица обходила палаты. Высокая, моложавая, она двигалась быстрым неслышным шагом, натянуто улыбалась раненому, задавала один-два вопроса и шла к следующей кровати. Вопреки распространённому в России мнению, Александра Фёдоровна говорила по-русски свободно и правильно, лишь иногда в её речи ощущался английский акцент — память о детстве, проведённом при дворе королевы Виктории. У Сергея императрица спросила, какие цветы ему нравятся. Штабс-капитан, совершенно равнодушный к цветам, наугад ответил, что жёлтые. С тех пор из доставляемых в лазарет букетов стали отбирать все жёлтые цветы и ставить на тумбочку гвардейца. После обхода начинались перевязки, которые императрица с великими княжнами выполняли под руководством Гедройц.

Часто в лазарете проводились операции, когда требовалось обезболивание. Эфир развязывал языки раненым, и августейшие особы узнавали много интересного о себе. Один немолодой уже штабс-капитан, призванный в армию из запаса, под действием эфирных паров заявил в присутствии Александры Фёдоровны, что у всех немок плоские ноги. А бывший унтер, получивший чин прапорщика на фронте, во время операции крыл матом цесаревен, императрицу и старшего ординатора. Цесаревны не знали, куда девать глаза от смущения, Александра Фёдоровна с Гедройц невозмутимо продолжали вынимать пропитанные гноем турунды из распаханного осколком бедра раненого.

Перевязки длились до одиннадцати, потом Государыня снова обходила палаты. На этот раз она подолгу задерживалась у каждого раненого, расспрашивая его о службе и жизни до войны. Нелюдимой императрице даже простая беседа давалась нелегко и тем не менее ритуал с обходом повторялся изо дня в день. В лазарете не было ни одного раненого, кого бы Александра Фёдоровна не удостоила своим вниманием. В полдень августейшее семейство убывало во дворец, раненых кормили завтраком, после чего в лазарет пускали посетителей. В пятом часу всем, включая гостей, подавали чай со сдобными сухарями — небольшое вспомоществование тем, кто добирался к родственникам в Царское на последние копейки. В гостиной лазарета стояло старое пианино, подарок кого-то из благотворителей, и если среди раненых находился человек, умеющий играть, по вечерам звучала музыка. Во время пребывания Аннушкина в лазарете музыкальный талант обнаружился у поручика Степанова. Увы, его таланта хватало только на польку и собачий вальс.

В шесть посетителей выпроваживали, раненые ужинали. В девять медсёстры, кроме дежурных, отправлялись на второй этаж, где находились их комнаты, и в лазарете объявляли отбой.

По воскресеньям перевязки не проводились, и под вечер Государыня привозила весь свой выводок, включая младших дочерей и наследника. Последний как-то не отложился в памяти Сергея, вероятно потому что своим невыразительным характером слишком походил на отца, которого премьер Столыпин в грозном девятьсот пятом году умолял: «Разгневайтесь наконец, Ваше Величество!». Мальчик рос незлой и не добрый, в меру шкодливый, в меру послушный. Не запоминающийся. Даже домашние прозвища цесаревича были совершенно немальчишеские: «Солнышко», «Лучик»... Зато его сестру Анастасию мать называла почти ласково: «наша Шквидла». По слухам (а слухи в Царском распространяются мгновенно) слуги прозвали юную принцессу ещё точнее — шило в заднице. Розыгрыши Анастасии чаще бывали добрыми, иногда не очень. И если в Собственной Ея Величества ванной комнате случался потоп, слесарю не требовалось проводить расследование, чтобы установить, кто свернул голову водопроводному крану. Аннушкин навсегда покорил сердце Анастасии, потихоньку рассказав, что будет, если кусок медной проволоки обмотать гуттаперчей, согнуть буквой U и вставить в электрическую розетку. С тех пор в Александровском дворце, царскосельской резиденции Государей, стало регулярно выбивать предохранители аккурат перед вечерними уроками цесаревен.

Марию, старшую сестру Анастасии, родственники звали просто Машкой. Она удалась высокой, большеглазой, склонной к полноте. Цесаревна считала своим долгом накормить всех собачек, погладить всех кошек и утешить всех раненых, попавшихся на глаза. В лазарете полагали, что из Машки вышла бы замечательная медсестра или даже врач. Во всяком случае, она умела обходиться с ранеными лучше мадам Гедройц с её непреходящими ухватками лейб-гренадёра. У великой княжны имелся недостаток, весьма опасный в высшем свете: если человек казался цесаревне злым, она вела себя с ним сварливо и капризно.

Татьяна была самой красивой из великих княжон, но совершенно бесхарактерной. Гедройц распорядится: Следуйте туда — цесаревна отправляется туда. Мать скажет: иди сюда — Татьяна идёт и не прекословит. Старшая Ольга не блистала красотой, зато отличалась умом и строптивостью. Получив приказание, она задумывалась на секунду, а выгодно ли это ей. И уж потом выполняла, что приказано. Или не выполняла. Вскоре после излечения Аннушкина Ольга решила, что труд медсестры ей не подходит, и после нескольких демонстративных обмороков, не приезжала в лазарет, в отличие от Татьяны, работавшей до конца.

Ночью, лёжа в постели без сна, Аннушкин размышлял о том, что придворные и политики напрасно носятся с цесаревичем Алексеем. Он болен гемофилией и едва ли доживёт до совершеннолетия. К тому же мальчик унаследовал невзрачный характер отца. Это плохо. В России более чем где-либо в мире харизма Государя имеет значение. Между тем замечательная императрица получилась бы из Ольги. Вот уж действительно личность! Умная, образованная, на редкость проницательная. Даже Государь, воспитанный в строгих патриархальных традициях, признавал это. От медсестёр Аннушкин узнал о том, как император, получив важную телеграмму посреди ночи, приказывал разбудить Ольгу — посоветоваться.

Подобно Екатерине Великой, Ольга могла подарить России целую эпоху. Ужасную или блистательную — это уж будет зависеть от её ближайших советников. Но эпоха запомнится, это несомненно.

Ожог Аннушкина медленно заживал, и перевязки уже не доставляли столько мучений. Однажды, когда сняли бинты, штабс-капитан попросил принести зеркало. Делавшая перевязку Ольга как-то странно и даже испуганно глянула на стоящую рядом Гедройц.

— Принесите, — разрешила врач.

Цесаревна вышла и вернулась с небольшим зеркалом на ручке из слоновой кости. Офицер взял зеркало и глянул на себя, нового. Его левый висок, половина лица, шеи, часть плеча представляли собой неровную, покрытую струпьями массу, из которой выступала бледная рубцовая ткань. Ухо превратилось в коротенький огрызок, воспалённый глаз тускло блестел между слипающимися от гноя веками.

— Шрамы украшают мужчину, не так ли? — неуверенно произнесла Гедройц.

— Э…, возможно, — ответил Сергей.

В тот момент он всерьёз подумал, что неплохо бы взять из кладовой люгер и застрелиться. Ольга улыбнулась, ласково тронула Сергея за плечо, и от этого прикосновения ужас, внушённый офицеру его собственным обликом, испарился без следа вместе с мыслью о самоубийстве.

Кроме ожога Аннушкина беспокоили странные бледные пятна, без видимой причины появившиеся на запястьях и локтях. Но штабс-капитан не придал им значения. Он полагал, что все проблемы, в том числе со здоровьем, следует решать последовательно: сперва ожог, потом всё остальное.

Сергей быстро шёл на поправку и скоро затосковал. Подаренное императрицей евангелие трудно отнести к увеселительному чтению, разговоры с соседями по палате надоели. Даже воскресные визиты цесаревен не развлекали. Девушки читали проверенные книги, общались с проверенными людьми и беседы с ними были, откровенно говоря, скучны. Не выдержав, штабс-капитан обратился к старшему врачу лазарета Шрейдеру с просьбой о выписке. Сергей заявил, что может жить в усадьбе родителей и приезжать в лазарет на перевязки, благо в конюшне Аннушкиных с четырнадцатого года пылился его практически не обкатанный «руссо-балт». Но у Шрейдера имелись свои планы, касающиеся не столько молодого княжича, сколько его отца. Эти планы требовали как можно более долгого пребывания штабс-капитана в Царскосельском лазарете. В выписке Аннушкину отказали. Тогда офицер дождался дня, когда старший врач отсутствовал, и подошёл с просьбой о выписке к Гедройц. Княжна пробормотала что-то про «бабу с воза» и сейчас же велела оформить необходимые бумаги.

У ограды госпиталя Сергея ждал «руссо-балт» — длинный, чёрный, массивный. Его лакированный кузов «торпедо» с натянутым тентом мелко вибрировал в такт работающему мотору, полированная бронзовая окантовка радиатора сияла на солнце. За рулём сидел брат Николай, гордый от осознания важности порученного ему дела. Несмотря на жару Колька одел кожаную куртку, краги и широченную шофёрскую фуражку с очками-консервами на тулье. Брат находился в Царском на каникулах, и сам вызвался доставить Сергея на дачу. Накануне студент весь день приводил в порядок застоявшийся автомобиль: менял масло, заливал воду в радиатор и бензин в бак, подкачивал спущенные за время простоя шины.

Штабс-капитан уже садился в автомобиль, когда его окликнули.

— Сергей Викторович! — с крыльца лазарета птичкой спорхнула великая княжна Ольга.

Диковато оглянувшись, она быстрым шагом подошла к «руссо-балту».

— Это вам.

Цесаревна протянула Аннушкину фотоальбом в атласном переплёте и тут же побежала обратно в лазарет. Колька включил передачу, нажал педаль газа. Автомобиль затарахтел бойчей, тронулся, помчался по бульвару. Сергей открыл альбом и на заглавной странице увидел собственную фотографию. На портрете офицер сидел на кровати, повернувшись к фотографу уцелевшей половиной лица. Рядом стояла Ольга в апостольнике и белом платье, скромно сложив руки поверх фартука с красным крестом. Брат искоса глянул на раскрытый альбом.

— Я бы высказался, — заявил он, — да боюсь спошлить.

— Лучше не пошли, — ответил Сергей и захлопнул альбом.

«Руссо-балт» промчался через дачные предместья и побежал по отсыпанному гравием шоссе. Царское Село, лазарет, цесаревна — всё осталось позади.