Собственный Ея Величества лазарет

За окном проплывал знакомый с детства пейзаж: дачные посёлки, леса, парки Петроградской губернии. Показалось двухэтажное здание царскосельского вокзала с готической башней и шпилем. Поезд лязгнул буферами и встал. В вагоне поднялась суета. Искали и не могли найти какого-то Степанова. Аннушкин слышал, как несколько раз выкрикнули его имя. Дверь отворилась, в вагон вошёл Лазоверт и протянул штабс-капитану люгер.

— Господин Пуришкевич просил вернуть вам это. Вас доставят в Царскосельский лазарет. Старшим ординатором там служит Вера Игнатьевна Гедройц. Она отличный хирург и позаботится о вас наилучшим образом.

В вагон зашли санитары с носилками.

— Я сам! — Аннушкин по горькому опыту знал: если дать санитарам волю, кто-то из них обязательно ухватит за обожжённое плечо и боль будет адская.

Штабс-капитан сел, переждал приступ головокружения и осторожно завалился на носилки боком, чтобы не беспокоить ожог. Аннушкина вынесли из вагона и погрузили в санитарный фургон, переделанный из роскошного «ролс-ройса». Следом занесли ещё одного раненого. От его перевязанного бедра шёл отчётливый запашок гниющей заживо плоти, свободная от бинтов голень отекла и покраснела, свидетельствуя о гнойном воспалении.

— Поручик Степанов, Волынский стрелковый полк, — раненый протянул руку.

— Штабс-капитан Аннушкин, лейб-гвардии Измайловский полк, — представился Сергей.

Мотор «роллс-ройса» заурчал чаще, автомобиль тронулся. Степанов извернулся и выглянул в окошко, прорезанное в фанерном борту фургона.

— Ух ты, здесь даже фонари электрические! — изумлялся простоватый поручик. — Вот уж не думал, что когда-нибудь попаду в Царское! Если мамане в Сызрань написать, она точно не поверит...

Царское Село было городком благоустроенным, но скучным до невозможности. Имелись электрическое освещение на улицах и канализация, но совершенно отсутствовала промышленность, кроме мастерских, обслуживающих дворец и расквартированные поблизости воинские части. Соответственно, не было и пролетариата с его забастовками, субботними пьянками и мордобоем. Если в Царское забредал случайный зимогор в опорках и драном зипуне, его тут же брали за шкирку и препровождали в участок для выяснения. Оттого публика на улицах встречалась исключительно мирная, верноподданная, проверенная со всех сторон. В основном работники Министерства Двора, чиновники, приказчики, офицеры и нижние чины гвардейских полков. В годы войны к гвардии присоединились представители невиданных ранее военных специальностей: комендоры зенитных батарей, связисты, служащие авиационной станции, водители. И медики, работавшие в казённых и частных лазаретах Царского Села.

Санитарный «роллс-ройс» промчался по Софийскому бульвару, свернул в парк Дворцового госпиталя и остановился у несуразного кирпичного флигеля, половина которого была одноэтажной, а вторая часть имела два этажа.

— Собственный Ея Величества Лазарет! — объявил водитель, дородный дядька в форме дворцового гаража. — Приехали, господа офицеры.

Раненых внесли в приёмный покой. Степанов окинул взглядом стены, покрытые белой краской.

— Так себе, — сказал он. — Скромненько, но со вкусом.

— А ты думал, здесь мебель красного дерева и шёлковые обои? — ехидно спросил Аннушкин. — За обоями езжай в Питер, там открыли госпиталь в Зимнем дворце. А тут, извини, обычная больница. Собственная Ея Величества.

Степанова забрали на перевязку, Аннушкин остался один. В комнату вошла медсестра лет двадцати на вид, высокая и стройная, в форменном платье и белоснежном апостольнике, обрисовывающем идеальный овал лица. Девушка в нерешительности остановилась у кушетки штабс-капитана. Из коридора послышались шаги, голоса.

— Не выдайте меня Крокодилице! — шепнула медсестра и скользнула за ширму.

В приёмный покой вошла длинная сухопарая тётка во врачебном халате и чепце с красным крестом. Женский чепец дамы плохо сочетался с галстуком и стоячим воротничком мужской рубашки. Врач напоминала не крокодила, а скорее печального недокормленного мерина рыжей масти, с глазами слегка навыкате. Штабс-капитан не видел эту женщину раньше, но догадался: перед ним княжна Гедройц, дама своеобразная и дающая массу поводов для слухов скандального свойства. Вера Игнатьевна жила с медсестрой, исполняющей роль то ли компаньонки, то ли ещё кого, о себе говорила исключительно в мужском роде: я пошёл, я закурил. Но наибольшую славу княжне принёс эпизод, произошедший в пятнадцатом году после крушения поезда на Царскосельской железной дороге. Тогда в Дворцовый госпиталь привозили раненых и среди прочих доставили искалеченную Анну Вырубову, ближайшую подругу Государыни. Следом явился небезызвестный Гришка Распутин с намерением утешать, исцелять и так далее. Придворный пророк имел неосторожность ввалиться в отмытую до блеска перевязочную в шубе и грязных сапогах. Гедройц схватила мужика за плечи, развернула к двери и пинком вышибла прочь. И ей за это ничего не было.

— Мне бы помыться, — попросил Аннушкин, когда Гедройц склонилась над ним. — Две недели без бани!

— Сейчас перевяжем и помоем, — заверила врач. — Что-то ещё?

— Мои родители живут в Царском Селе. Павловское шоссе, домовладение семь. Нельзя ли телефонировать им, что я нахожусь здесь, в лазарете?

— Обязательно телефонируем.

Гедройц выпрямилась и обратилась к ширме, из-под которой виднелись туфли спрятавшейся медсестры:

— И куда же запропастилась наша Ольга Николаевна? — спросила княжна у ширмы. — Мне так не хватает её в перевязочной!

Гедройц вышла. Медсестра осторожно выглянула из-за ширмы.

— Не повезло, — сочувственно заметил Аннушкин.

Девушка яростно сверкнула голубыми глазами, топнула каблучком. Но делать нечего, Ольга поплелась в перевязочную, откуда доносились вопли Степанова, истязаемого лечебными процедурами. Наступил черёд Аннушкина. Двое санитаров переложили штабс-капитана на каталку и повлекли аки грешника в пекло.

Бинты присохли к ожогу. Ольга под присмотром Гедройц отмачивала ткань и осторожно отдирала. Всё равно, ожог болел адски. Аннушкин терпел, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. От боли на штабс-капитана накатил приступ немыслимой лихости.

— Мадам, — обращался он к медсестре, стараясь при этом не разрыдаться. — Ваше лицо мне смутно знакомо. Кажется, я видел вас в Париже, в Лувре. Вы стояли на мраморном постаменте. Там ещё была надпись: «Vénus de Milo».

Медсестра густо покраснела и стала накладывать свежий бинт. Перевязанного и отмытого штабс-капитана отвезли в палату. Вокруг царила идеальная чистота, под высоким потолком дышалось легко и свободно. От роз на прикроватной тумбочке исходил тонкий аромат. За окном качала ветвями старая липа. Окна палаты смотрели на оживлённый Софийский бульвар, но уличный шум не проникал сквозь толстые рамы. Даже ожог почти не беспокоил и Аннушкин чувствовал: вот оно, счастье!

— А ты орёл! — заметил Степанов с соседней кровати. — Только приехал в лазарет и уже ухлёстываешь за цесаревной.

Во время перевязки поручик лежал на соседнем столе и слышал всё про Лувр и «Vénus de Milo».

— За какой цесаревной? — не понял Аннушкин.

— За великой княжной Ольгой Николаевной. Дочерью Государя.

Настало время штабс-капитану краснеть. Он откинул одеяло и встал. Кафельный пол неприятно холодил босые ступни. Покачнувшись, Сергей ухватился за спинку кровати.

— Ты куда? — встревожился Степанов. — Упадёшь! Эвон, как тебя шатает.

— Я скорее разобьюсь об пол,— ответил бравый гвардеец, — чем позволю цесаревне выносить за мной судно. Где здесь нужник?

— Да ляжь ты, дурной, — остановил его Степанов. — Для суден санитары есть.

На следующий день приехала семья Аннушкина. В лазарете стало шумно и весело, палата наполнилась запахами духов, сигар, ни с чем не сравнимым ароматом свежей выпечки. Аннушкин Виктор Петрович, отец Сергея, плотный, солидный, в светлом полотняном костюме беседовал со старшим врачом, красавицы-сёстры кокетничали с ранеными, мать, рослая белокурая шведка из достопочтенного семейства моонзундских Стенбоков, рыдала и всё время поправляла подушку сыну. Марианна Антоновна не узнала цесаревну Ольгу в скромном медсестринском платье и пыталась всучить ей рублик «на чай». Великая княжна мужественно сопротивлялась. Все были при деле, и только балбес Колька, младший брат Сергея, студент питерского университета, не знал, чем себя занять. Сидя на подоконнике, он без толку болтал ногами в парусиновых штиблетах.

— Ладно, сын, поедем мы, — сказал наконец старый князь. — Госпожа Гедройц уже третий раз заглянула в палату. Того и гляди вышибет меня вон как Распутина. А ты не залёживайся. Как ни хорош царский лазарет, а дома всё-таки лучше.

Двухэтажный особняк Аннушкиных с фронтоном и колоннами строгого дорического ордера казался идеальным образчиком классического здания. Но стены его сложили из дубового бруса, «лепнину» на фронтоне и карнизах мастера вырезали из липы, деревянными были колонны и капители. Для имитации неповторимого рисунка паросского мрамора на штукатурке мужики, в Паросе отродясь не бывавшие, воспользовались вместо кистей кочанами капусты, разрезанными поперёк и намазанными краской.

Дом Аннушкиных строился и обставлялся в те времена, когда извлечённый из помпейского пепла стиль ампир ещё держал оборону в салонах и гостиных Петербурга. В парадных залах особняка расположились столы в виде треножников, алебастровые вазы, расписанные «под антику», курульные кресла, от которых не отказался бы и Нерон. Неудобные кушетки красного дерева обладали подлокотниками в виде орлов, грифонов и прочей античной нечисти. Для обивки мебели использовалась та же ткань, что шла на обои. Узорчатый штоф в гостиной покрывал стены и стулья фирмы Гамбса, в курительном кабинете массивный диван, обитый полосатым кретоном, совершенно терялся на фоне стены, покрытой такой же тканью.

На первом этаже дома находились гостиная, кабинет Виктора Петровича и комнаты старшего поколения семьи. Спальни молодых Аннушкиных и слуг располагались наверху, там же были кладовые, наполненные вещами, копившимися со времён Пушкина и Дантеса. Кивера, сюртуки с эполетами, чепцы и кринолины извлекались из кладовых под Новый год для театральных постановок, устраиваемых домочадцами.

Для водных процедур в спальнях имелись фаянсовые умывальники, выполненные в одном стиле с ночной посудой, которую по утрам выносили слуги. Ради более основательного мытья следовало идти в баню, а летом — на пруд, в купальню, представлявшую собой деревянный сарайчик на сваях.

С годами дом менялся. Кавказские войны принесли моду развешивать по стенам кинжалы и кремнёвые ружья, «затрофееные» в лавках Тифлиса. После «открытия» Японии в особняке появились расписанные журавлями ширмы и восточные трюмо, инкрустированные перламутром. Новейшая эпоха подарила легкомысленные венские стулья, расставленные на веранде, где любили чаёвничать обитатели усадьбы. Но Аннушкин, переместившийся с помощью уэлсовской машины из эпохи Николая I во времена Николая II, не нашёл бы существенных изменений в своём родовом гнезде. Разве что бакелитовые вертушки электрических выключателей на стенах могли удивить его.

«Роллс-ройс» Аннушкина остановился на покрытой гравием дорожке перед домом, и семейство высыпало наружу. К старому князю подошёл дворецкий, рослый бородатый дед, помнящий ещё Александра II.

— Вас ожидают, — дворецкий с лёгким поклоном протянул Виктору Петровичу серебряный поднос с визитной карточкой.

— Кто?

— Они не изволили назваться.

Аннушкин взял с подноса визитку. На ней ни имени, ни титула, вообще ничего, кроме тиснёной золотом буквы G в обрамлении циркуля и угольника.

— Проси гостя в мой кабинет, — приказал князь. — И распорядись подать нам чаю.

Посетитель был средних лет, плотен, высок, обладал аккуратно подстриженной бородой и густым ёжиком волос, основательно тронутых сединой. Сильно хромая, гость вошёл в кабинет и двумя пальцами правой руки коснулся левого запястья.

— И вам здравствовать, Александр Иванович! — старый князь встал из-за стола, радушно протянул руку. — Вы уж простите меня, дурака, за давностью лет позабыл все наши масонские символы и приветствия. Так что давайте без церемоний. Просто скажите, чего «Великому Востоку» потребовалось от меня на этот раз?

Гость князя, Гучков Александр Иванович был депутатом Думы, дуэлянтом, и профессиональным искателем приключений. Он путешествовал по Турции и Китаю, первым из европейцев удостоился аудиенции у тибетского далай-ламы. Воевал с англичанами в Трансваале, боролся с чумой в Нанкине, сидел в плену, сперва у англичан, потом у японцев. Постоянно попадал в передряги, неизменно спасался, и никто толком не мог сказать, где кончаются реальные приключения русского авантюриста и начинаются его фантазии. Гучков дважды отказался возглавить министерство, впервые при премьере Витте, повторно при Столыпине. Александр Иванович основал либеральную партию «Союз 17-го октября», председательствовал в комиссии Думы по обороне и носился с маниакальной идеей свержения Николая II. При этом гость Аннушкина оставался влиятельным финансистом, за которым стояли капиталы старинного купеческого клана Гучковых-Боткиных-Третьяковых.

— Как продвигается революция? — иронично спросил гостя Аннушкин. — Уже придумали, в какой монастырь сошлёте Государыню? А что вы сделаете с Распутиным? Пришибёте или отпустите на все четыре стороны?

— Вам бы всё шуточки, Виктор Петрович..., — Гучков сел, вытянул простреленную на бурской войне ногу. — А тем временем мы работаем. Генералы Рузский и Крымов на нашей стороне. Начштаба Алексеев с нами. В ресторане «Кюба» состоялось совещание. Мы всё решили. Поезд Николая остановят войска Крымова по пути из Ставки в Петроград. От царя потребуют отречься в пользу цесаревича Алексея. Регентом при малолетнем Государе станет великий князь Николай Николаевич…

— Когда вас в последний раз били по лицу? — неожиданно спросил Аннушкин.

— Простите? — растерялся Гучков. — В каком смысле?

— В прямом. Николай Николаевич бывает суров и частенько поколачивает своих денщиков. Даже генерал-адьютант не избегает августейших колотушек. Великий князь самого генерала Алексеева хотел вздуть, да тот пригрозил Николаю Николаевичу револьвером. Так почему бы нашему гипотетическому регенту и вас не отдубасить?

В кабинет постучали. Вошёл лакей с подносом и поставил на стол стаканы с крепко заваренным чаем, блюдце с кружками лимона, печенье.

— Вместо интеллигентного цезаря вы собираетесь поставить регентом вполне азиатского тирана с садистскими наклонностями, — продолжил Аннушкин, когда лакей вышел. — Мне ведь известно, что Николай Николаевич творил с евреями в Привислинском крае. Впрочем, мне всё равно. У меня нет родственников-евреев, а револьвер найдётся. Какова моя роль в задуманном вами деле?

— Ваше влияние в МВД огромно, — Гучков доверительно придвинулся к князю. — Министр прислушивается к вам. Если у нашего предприятия возникнут сложности…

— ...я должен сделать вид, что никакого заговора не существует, — закончил Аннушкин. — И убедить в этом министра, а также Охранное отделение и шефа жандармов. Что я получу взамен?