Клён

Чтобы пробиться к свободе и солнечному свету,

надо всю жизнь старательно работать.

В. Пелевин, «Жизнь насекомых»

I

Было воскресное утро. Левин встал пораньше. В городе его ждали дела. На завтрак он отрезал два ломтика белого хлеба, намазал их маслом, потом открыл маленькую баночку красной икры и стал аккуратно класть икру на бутерброд, размазывая так, чтобы икринки распределились по всей поверхности равномерно и не клеились одна к другой. Обычно получались два бутерброда. Левин готовил их каждое воскресное утро на протяжении многих лет и был уверен: так будет всегда.

Левин был высоким, худощавым, но крепким человеком. На здоровье почти не жаловался, вот только поясница иногда ныла, – да так, что сил не было терпеть. Тогда приходилось натирать спину прописанной врачом согревающей мазью и сидеть дома. Одевался он скромно и опрятно: носил темный костюм и клетчатую кепку, а зимой надевал старое теплое пальто и вокруг шеи обматывал длинный шерстяной шарф синего цвета.

Левин жил одиноко на побережье Балтийского моря. Его маленький кирпичный дом был окружен старым ухоженным садом. Дом этот и в самом деле стоял на краю мира: позади сада, в нескольких метрах от забора, земля круто обрывалась. На склоне песчаного обрыва с глинистыми синими подтеками росли трава и кустарники, внизу, у подножия, начинался пляж, а за ним простиралось море. Несколько тонких березок стояли на вершине обрыва, у самого края. Зимой, когда налетал сильный ветер с дождем, а волны размывали пляж и бились об откос, случался оползень, который увлекал деревья в пропасть, будто слизывал языком. За многие годы обрыв уничтожил здесь белоствольную рощу. Ненасытный, он поглощал деревья одно за другим. Стонали умирающие деревья и, сползая по склону, тщетно цеплялись корнями за сыпучую землю. А там, внизу, морские волны подхватывали березу, терзали, как хищные звери, и в конце концов выбрасывали где-нибудь на пляже ее обглоданный ствол.

Левин глубоко досадовал из-за гибели деревьев. С тех пор как поселился в этих краях, он с обрывом воевал: на склонах густо сеял траву, укладывал дерн, сажал кусты шиповника, облепихи, снежноягодника, ползучую ежевику, саженцы осины и березы. Но обрыв ему не уступал и с каждой зимней бурей губил новые посадки – с себя сбрасывал и все приближался к старому саду. Деревенские знакомые советовали Левину смириться. Говорили, что тысячи лет обрыв грызет землю, и ничто его не останавливает. Но Левин не слушал и боролся в одиночку, словно не деревья, а родных своих защищал. «С обрывом буду воевать, пока не одолею», – так он решил для себя.

Приготовив бутерброды, Левин налил чаю, убрал со лба нависшую прядь седых волос и принялся за еду.

Завтракая бутербродами с красной икрой, Левин часто вспоминал свою юность. Вкус икры вызывал в его памяти образы прежних времен, родителей и Приморье, где он вырос. Там икры было много. Но то было в далеком детстве, а потом все перевернулось. Отец Левина – Михаил Константинович – участник войны, бил фашистов и едва не дошел до Пруссии, да как на грех попал в плен. А после освобождения советское правительство неожиданно заменило расстрел лейтенанта Левина поселением в Казахстане. Вскоре туда же отправились мать и маленький сын. Когда страна выбралась из тени стального диктатора, отец долго работал на машиностроительном заводе инженером. В Павлодаре Левин учился в школе, затем окончил институт и вскоре женился на однокурснице. Ее звали Лена. Много лет Левин работал школьным учителем физики, а жена воспитывала троих детей. Тогда Советский Союз был большим неприступным монолитом, и семья Левина не беспокоилась о завтрашнем дне.

Прошли годы, сын Левиных Саша вырос, его отправили служить на Кавказ. Тогда, казалось, там было еще спокойно, но через пять месяцев солдат пропал без вести, – домой пришло письмо от командира воинской части. Много слез было пролито. Мать ездила в гарнизон, разговаривала с высоким начальством. Служащие объясняли: в горах во время учений в тот злополучный день случился оползень. Несколько недель искали четырех пропавших солдат, среди которых был Саша, но безуспешно – все они бесследно исчезли. Так в семье Левиных появилось непроходящее ожидание вестей о сыне, живом или мертвом.

Старшая дочь Мария вскоре вышла замуж за морского офицера и уехала с ним на Сахалин. Затем младшая дочь Вера вышла за директора ресторана в Астане, который через несколько лет умер от сердечного приступа, оставив ей с трехлетним сыном квартиру.

С тех пор Петр Михайлович с Еленой Даниловной жили одни. А когда в 1991 году Советский Союз распался, жизнь в Казахстане разладилась, потянулись дни унылые и тяжелые. Многие соседи, немцы и русские, поспешили уехать в Прибалтику на поиски лучшей жизни или для продолжения пути дальше, в Западную Европу. Не рискнули лишь те, кто все еще размышлял, стоит ли уезжать туда, где никто не ждет. Но Павлодар тоже становился для них чужим. «Зачем здесь живешь? – спрашивали Левина соседи. – Вали в свою Россию. Не то без штанов туда побежишь». Подождав с надеждами некоторое время, Левины по примеру своих знакомых, которые уверяли, что «там будет лучше», решились-таки уехать. Они перебрались жить поближе к Балтийскому морю.

Трудно начиналась жизнь на новом месте. Левин чувствовал себя, словно с корнем вырванное дерево, а потом пересаженное на чужую землю. «Пришли другие времена», – вздыхала Елена Даниловна.

Размышляя о прошлом, Левин доел первый бутерброд и взялся за второй. Теперь он думал о том, как проведет воскресный день, как после завтрака поедет на городской рынок продавать ведро облепихи.

Осенью, как только созревала облепиха, он ягоды собирал, лазая в кустарниках на побережье. Раньше, бывало, ходил до маяка пять километров и с полным ведром возвращался автобусом, а последние несколько лет собирал только в окрестностях деревни: далеко уходить из-за болезни спины не решался. Облепиха – ценная ягода, полезная. В ней витаминов много. Но возиться с ней – умаешься: ягоды плотно сидят на ветках, бывает, возьмешь облепишину, да неудачно – раздавишь, и желтый ее сок окрасит пальцы. Эти ягоды надо ножницами с ветки срезать, тогда аккуратней получается. Когда сезон облепихи заканчивался, Левин продавал фрукты и овощи из своего сада-огорода.

Выручив с продажи деньги, Левин заходил в магазин возле рынка и покупал красную икру на будущее воскресное утро. Он останавливался у витрины с выставленными в ней, как строй матрешек, банками с икрой разного объема. Левин глядел на них и всегда просил продавца подать самую маленькую. Потом доставал кошелек с заранее отложенными деньгами, рассчитывался, получал свою баночку и прятал ее в карман.

Прежде чем идти на Северный вокзал, Левин, выйдя из магазина, прямиком отправлялся в кафе «Причал». Здесь он занимал один и тот же столик возле окна, но если тот был занят, то садился за соседний и по обыкновению заказывал сто грамм водки. Он выпивал, закусывал бутербродом с сельдью, а потом слушал, о чем толкуют городские. Смотрел в окно на прогуливающихся мимо прохожих в летних, очень открытых платьях и рубашках, или на дождь, струящийся по окну, или на кружение разноцветного листопада, или на падающие хлопья снега – здесь ему в любое время года было уютно.

Какое-то время в «Причале» официантом работал студент Иван. Он приносил Левину стакан с водкой на блестящем алюминиевом подносе, а потом присаживался напротив, и они несколько минут разговаривали, пока было мало посетителей. Левин полюбил этого долговязого паренька с румяными щеками. Ваня возрастом и внешностью напоминал ему потерянного сына. Но Левин не учитывал, что с того времени, как Сашу отправили служить, прошло много лет, и что этот студент годится ему во внуки.

– И когда ты учиться успеваешь? – однажды спросил он Ваню.

– Я тут по выходным. А так по вечерам работаю с пяти, – объяснил студент.

– Тяжело учиться и работать, правда?

– Я, дедушка, привык.

– А в армии тебе тяжело служить было?

– В армии? – переспросил Ваня. – Я не был в армии.

– Как не был?

– Я после школы в университет сразу поступил. Может быть, через три года, когда окончу, призовут.

Только теперь Левин опомнился, достал носовой платок и протер влажные глаза.

– Ух, заговорился я с тобой, друг. – посмотрел на часы. – Мне пора на автобус. – торопливо поднялся, рассчитался за водку, попрощался с Ваней и пошел на улицу.

В автобусе Левин сидел у окна, но ничего за стеклом не видел, а только думал: «Как это Ваня не служил? Нет, этого не может быть, все служат. Вот Сашка мой пропал, и неизвестно, где он сейчас находится и когда домой объявится или о себе сообщит. Ведь столько лет я не видел его!». Когда в квартиру звонили, Левин всегда с трепетным волнением отворял дверь, но в следующую минуту его надежда не оправдывалась, который уже раз. Саша все не появлялся.

В тот воскресный день, о котором идет речь, позавтракав наконец бутербродами с чаем, Левин стал собираться. Пора идти к автобусу. Левин надел свой темный пиджак, шляпу и с ведром облепихи вышел в сад.

В саду было тихо и тепло. Левин поставил ведро на дорожке, расправил плечи и глубоко вздохнул. Сад действовал на него благотворно, здесь легко дышалось. В воздухе вкусно перемешались сладковатый аромат прелой листвы, запахи сырой земли и свежего морского ветра. Левин посмотрел на желтеющую листву деревьев, на дозревающие плоды груш и яблонь – собирать пока рано, и поскольку до автобуса оставалось еще достаточно времени, он направился по садовой дорожке к обрыву и там вышел через калитку. Левин остановился у кромки обрыва и стал глядеть на море, на небо, понаблюдал полет чаек, уныло кричащих, и маячащих над морскими волнами, потом вниз посмотрел на склон.

– Жадный разбойник, – сердито сказал он обрыву, плюнул в него, повернулся и зашагал прочь.

Подняв ведро, Левин вышел со двора и направился по дороге среди домов с палисадниками, мимо магазина – к остановке. Там он остался ждать у столба с автобусным расписанием.

На городском рынке Левин недолго топтался на своем месте среди ягодников. Покупатель нашелся быстро. Потом зашел в магазин, купил баночку икры и направился в «Причал». В кафе он сделал заказ, сел по привычке у окна и стал глядеть на улицу. Вани в этот раз не было: у него случился выходной по какой-то необходимости. За соседним столиком спорили и выпивали два посетителя с раскрасневшимися лицами. Левин не сразу прислушался к беседе приятелей, но скоро их пьяный разговор стал громким и навязчивым. Один, с пустым рукавом вместо правой руки, в тяготах своей жизни обвинял коммунистов, другой, седовласый старик, осыпал проклятиями демократов.

– Мало им, – ворчал однорукий, – всё к власти рвутся.

– Прежде жили спокойно, а сейчас чего? – вздыхал старик. – Разорили всех… Вот не справедливо-то, а! Все, устал я, ох, как устал от этих реформ и никаких других не хочу! Хватит уже.

– А сколько народу истребили строители коммунистического рая! Разве справедливо? – продолжал однорукий. – Чтоб их самих леший забрал. Нам голову заморочили и сами запутались.

– Народу всегда голову морочили, – заметил на это старик. – Большевики тоже морочили. Теперь демократы морочат. Они там, как шмели, сами себе на уме жужжат, жужжат, – нас с тобой обирают, да все в свой карман складывают.

Сказав так, старик наклонился, пристально поглядел в глаза однорукому и проговорил, помахивая в воздухе указательным пальцем:

– Одним словом, бесы. Это они во всем виноваты...

Эмоциональные рассуждения соседей немало возмутили Левина, он нахмурился и проворчал: «Пустословы!». После чего мысленно пожелал им и себе здоровья, допил водку, поднялся и пошел из кафе.

– Трудности преодолевать нужно, а не рассуждать в кабаках, – проговорил он, проходя мимо собеседников. – Тому, кто борется, и Бог помогает. – Но увлеченные разговором приятели не обратили на него никакого внимания.

Левин редко думал о Боге. Из-за глубокого понимания природы жизни, физических и химических явлений, протекающих в ней, поверить в общепринятый образ Бога никак не получалось, а словом «Бог» он обозначал такую совокупность необъяснимых явлений, которые властвуют над человеком, помогают ему или наказывают за ошибочные поступки. По его мнению, эта невидимая материя обладает сверхсилой и пока еще находится за пределами понимания человеческим разумом. Но Левин был уверен, что придет время, изобретут мощные измерительные приборы, которые уловят эти силы, и тогда уже наука сможет нам все непонятное объяснить. А пока истина все еще от нас далека.

На улице, по которой Левин обычно ходил к Северному вокзалу, большой участок обнесли сплошным забором. Строительство нового здания еще не началось, и землю расчищали бульдозером. В тот раз Левин вошел в распахнутые ворота, чтобы посмотреть, что делается. И тут, посреди разъезженной техникой площадки, он увидел маленькое деревце. Это был клен. Каким чудом он смог здесь уцелеть? Непонятно. А тем временем бульдозер с опущенным ковшом, рыча по-звериному, выпуская из трубы черный дым, приближался к маленькому клену, который, вероятно, весной проклюнулся, и теперь на нем всего три листа, протянутых вверх, – совсем как младенец: испугался железного чудовища и на руки просится.

Бульдозер тщательно скреб по земле ковшом, он все ближе подбирался к маленькому клену. Встревожился Левин за жизнь проростка, – ведь сейчас погибнет он под машиной, – и бросился к водителю, чтобы тот немедленно остановился. Затем Левин попросил у рабочих лопату и в окружении любопытных строителей бережно выкопал сеянец. После этого поместил его в ведро и зашагал к остановке. Левин решил отвезти клен в деревню, чтобы посадить в своем саду.

– Буду заботиться как о родном, – пообещал он, глядя на клен в ведре. Левин был очень доволен тем, что вовремя в нужном месте оказался и сумел спасти дерево от гибели.

Вернувшись в деревню, Левин посадил клен позади своего дома, где было свободное место и достаточно светло. Полил саженец дождевой водой, – она накапливалась в большой железной бочке, которая стояла на углу дома под водосточной трубой. Потом сел рядом на землю и заговорил с маленьким кленом, как с человеком. Больше Левину поговорить было не с кем, и оттого чувствовал он большую потребность высказаться, поведать о своей жизни. А вспомнить ему было много чего и хорошего, и печального.

– Вот судьба-то какая! – говорил Левин. – Как угораздило тебя в таком месте родиться – посреди города? Почему не в парке? Там-то спокойнее, старшие деревья в обиду не дали бы. А тебя неизвестно каким ветром одного в самый городской центр занесло. Там разве выживешь? Я тоже в городе жил, знаю каково это, да вот уехал оттуда. И слава Богу. Так вот и тебе повезло. Ну да ладно, теперь-то все позади и бояться больше нечего. У каждого своя судьба, своя дорога. Расти в моем саду, здесь тебя никто не обидит, я присмотрю. Беда у нас, брат, только одна. Обрыв. Все к саду моему приближается. Но, будь уверен, этого проклятого злодея я в сад не пущу. Не отдам ему свои деревья. Прошлой весной я достаточно кустов шиповника и облепихи посадил на откосе. Они удержат обрыв своими корнями…

К зимним ураганам Левин готовился с весны, будто к жестокой битве. Терпеливо сажал траву, кустарники и деревья. Все эти молодые кусты и деревья он на пустырях и на стройке выкапывал, там же срезал толстыми пластами дерн. Иногда находил саженцы и в других «случайных» местах. Выковыривал маленькие ростки берез из старых кирпичных стен сараев; березки там часто из семечка проклевывались, а потом своими корнями портили кладку. Саженцы и дерн Левин вывозил на большой скрипучей тележке. А потом целыми днями лазал по склону, сажая растения.

– Довольно ему, проклятому, землю у меня отбирать и деревья губить, – рассуждал он. – Нет, не умру я, пока обрыв не одолею.

Прижился маленький клен на новом месте, корнями за землю ухватился, поднялся и окреп. Следующей теплой весной он раскрыл молодые листья и тронулся в рост. Так клен стал самым близким Левину существом на целом свете. Деревья лучше всех человека понимают, когда между ними устанавливается невидимая, тайная связь.