Она глубоко вздохнула, посмотрела на дом и… решила окончательно выкинуть из головы особей, встретившихся ей в этом отвратительном городишке, куда, если хорошенько вспомнить, и ехать-то никакого желания не было.

Пока Пустынина отдавала распоряжения по завершению работ, Марат отъезжал от «Пригорода» все дальше и дальше. Ему было плевать на дом, плевать на этот город и на этот поселок. И если месяц назад внешний вид дома его заботил, то сегодня изощрения Вероники и ее глупо-горделивый вид вызывали в сердце лишь пренебрежение… Может быть, еще и сочувствие к тупой вере в собственную уникальность, но по большей части пренебрежение.

Планируя встречу, он несколько раз проговаривал про себя речь, в которой открывал глаза бестолковой даме на смехотворный бизнес, принимаемый ею за великое искусство – проговаривал… но не собирался произносить.

Генри настрого запретил Марату откровенничать и уж тем более сближаться с Вероникой, мешая тем самым грандиозным планам, понятным только ему – великому Генри. Более того, Райморт повысил голос и произнес обидные слова, обвиняя преданного слугу в своеволии и неповиновении.

Первый раз Марат увидел кумира обыкновенным человеком. Первый раз он осмелился восстать против мнения Генри – пусть в душе, но все же…

Когда Райморт вызвал Марата в офис, и тот вместо величественного степенного небожителя увидел разъяренного дельца, он испытал страх. Если Генри так ведет себя из-за какой-то девки, если позволяет себе отойти от принятого этикета и заговорить словами мелкого лавочника – дело дрянь! Марату тогда хотелось провалиться сквозь пол, испариться, исчезнуть. Откуда Генри вообще узнал, что произошло в тот день в «Гранде»? Не мог же он залезть к Марату в голову и прочитать помыслы: не дьявол же он, в конце концов! И что такого особенного в этой женщине, если Райморт готов растерзать за одну лишь мысль об интрижке, за попытку, которая – хвала Господу – провалилась под натиском обстоятельств.

Марат не мог произнести ни слова в свое оправдание – он словно проглотил язык от шокирующей прозорливости большого боса. Он проклинал в душе час, когда увидел Пустынину и задумал несогласованное с Генри действие; он готов был на все, лишь бы получить прощение; он глупец… глупец…

Великие люди велики во всем! Возможно, в этом и есть их главная слабость. Генри – великий человек, который позволяет ровно столько, сколько нужно для дела. Поэтому после краткой, но довольно убедительной выволочки, он быстро привел нервы в порядок и заговорил по обыкновению размеренно, как положено гению, и даже извинился за неподобающее поведение: лучше бы он этого не делал… Лучше бы выгнал, послал ко всем чертям и запретил доступ во все офисы компании, а потом… потом простил – и тогда Марат осознал бы важность непонятного поручения и масштаб собственной ошибки, к которой подтолкнула слепая и безумная похоть. Но ведь не выгнал, а значит, и не случилось ничего серьезного… Не было никакого глубокого сакраментального смысла в вербовке Пустыниной – иначе бы не простил… Выходит, просто отшлепал – указал место! Эх, Генри, Генри… Как же он мог променять преданность Марата на какую-то девку, пусть привлекательную, но все равно девку – пустую, бесполезную, не несущую никакой финансовой выгоды.

Еще недавно Марат Купцов был уверен в непогрешимости босса, в его хладнокровии и прагматизме, а он… Он такой же, как все…

После того дня – после встречи с Генри в его офисе – Марата будто выпотрошили. Вынули внутренности и душу, простерилизовали и засунули обратно. И теперь внутри него пустота – пустота и разочарование… Картинки, висевшие над кроватью в детской, рассыпались в прах, утратили всяческую привлекательность, перестали быть мечтой… Им место в мусорном ведре или в печи: ничего в них не было, кроме детских фантазий.

Но кроме того, что Марат испытал разочарование и обиду, он уяснил самое главное: он ничем не хуже Генри, а коли так, имеет полное право поступать по-своему. Не так глупо, как в этот раз, но по-своему. Надо еще посмотреть, кто в итоге останется с носом, и кто кому будет читать нотации.

Вероника ляжет с ним в постель, а Генри горько пожалеет о предательстве. Теперь Марат будет аккуратен, будет терпеливо выжидать… Часовая мина заложена… Генри, Генри… из-за какой-то бабы…

12

Николай Николаевич с трудом справился с желанием запустить чем-нибудь тяжелым в своего работодателя, когда тот возник из небытия на пороге кабинета. В который раз рука директора схватила ручку и начала писать заученный от многократных попыток текст: «Прошу уволить по собственному…» В этот раз Стариков был исполнен решимости, как никогда, и казалось, ничто не помешает ему выполнить давнее намерение. Конфликтная процедура была отрепетирована за многие годы до идеала: директор пишет заявление, Май уговаривает и оправдывается, в итоге все остается, как было. Последовательность событий одинаковая, разница лишь в бурчании Ник Ника и словах убеждения Мая – пар выпущен, все довольны! Не было и сегодня видимых причин нарушать традицию.

– Я понимаю тебя, – неожиданно протянул Марин, читая заявление директора. – Ты устал от моих странных выходок, и я… я не буду отговаривать…

В душе Старикова что-то екнуло – он был не готов к подобному.

– Хочешь уйти? Что ж, дело твое, – и Май одним росчерком привел старого директора в состояние полного замешательства.

Нельзя сказать, что Николай Николаевич попросту пугал Мая возможностью ухода. Он действительно считал, что готов покинуть компанию, но чтобы вот так… На стол Старикова вернулся угрюмый лист, освобождающий его от должности: теперь можно смело уходить на другую работу или… на пенсию.

Директор снял очки, постучал тонкой оправой по краешку стола, предоставляя себе возможность продумать линию дальнейшего поведения. Ничего не надумав, он снова плюхнулся в кресло и, покачивая головой, посмотрел на босса с таким презрением, что тому должно было стать не по себе, но судя по безмятежному виду, не стало.

– Я не гоню тебя. Захочешь остаться – буду рад.

Директор ухмыльнулся и начал – негромко, вполголоса:

– Будешь рад… Ну конечно, будешь рад, ведь я пашу на тебя от рассвета до заката, как проклятый. Я сделал твою компанию успешной и процветающей, пока ты потешался, занимаясь черти чем… Хочешь сказать, это моя прямая обязанность, за это я получаю деньги? Ну конечно: ты – босс, я – подчиненный. Каждый должен знать свое место! Так по-твоему? И ты… ты, вероятно, решил, что можешь поступать, как тебе вздумается… Можешь мешать работе, преследуя непонятные и невыгодные цели, можешь пропадать месяцами, не ставя никого в известность… – директор заводил сам себя и теперь поднимался с кресла, переходя на повышенные тона, – можешь плевать на людей, которые искренне переживают за твое благополучие и не находят себе места от волнения… Или… или ты считаешь, что все это только ради денег?! Считаешь, человеческие отношения не играют никакой роли?!

Май не отвечал: он по привычке ждал, пока Николай Николаевич исполнит знакомую до боли партию.

– Ну что ж… Я, пожалуй, сыт по горло твоим эгоизмом. Найди себе нового управляющего – помоложе и посговорчивее… Удачи!

Май прикрыл глаза ладонью… Еще вчера он постарался бы успокоить разбушевавшегося директора, а сегодня… Ему почему-то было все равно, уйдет Стариков или останется: необычное ощущение… Равнодушие? Да нет, скорее раздражение постоянными капризами.

– Сядь! – приказал Май настойчиво и жестко. – Сядь и прекрати истерику.

Николай Николаевич выпятил глаза, нервно и возмущенно зажевал губу, но все же сел… Сел и хлопнул в знак возмущения ладонью по столу.

– Знаешь что, Ник… – Май называл его так лишь в редкие моменты непринужденного дружеского общения, – если ты не понимаешь смысла моих действий, это не означает их неверность и неуместность. Я больше не собираюсь оправдываться и заискивать перед тобой. Не хочешь работать – не работай, но только избавь меня от этих капризов… Нужны извинения – что ж, вот они… Извини, – и Май, не вставая со стула, отвесил резкий поклон.

А вот такого Стариков терпеть не собирался. Гнев и обида накрыли с головой, на мгновение отняв всякую надежду на понимание: ну каков наглец… наглец и фигляр! Если он считает себя небожителем и может вести… может вот так… может… Степлер сейчас был очень кстати, и рука директора сжала металлический предмет… Еще секунда – и он запустит его в этого… в этого наглого и неблагодарного… Раскрасневшееся лицо приняло выражение, как у бойцового пса перед схваткой… Но когда эмоции захлестнули разум, когда все человеческие и профессиональные функции перестали работать в прежнем режиме, когда больше не о чем стало говорить, да и не с кем, именно в тот момент, когда рука сжала метательное орудие, внутри что-то неожиданно надломилось и мягко хрустнуло под натиском гневной дрожи… Сработала резервная программа, дремавшая до поры, а теперь запущенная адреналиновыми перегрузками – такая есть не у каждого, а вот у Николая Николаевича Старикова была…

Расправив белоснежные крылья, сквозь пелену злости и обиды вырвалась на свободу мысль, остудившая в одно мгновение пожар безумия: «А ведь у парня проблемы!» Никогда Май не позволял такого жесткого обращения и такой циничности. Что-то произошло – что-то серьезное, плохое… И как же теперь… Бросить его? Оставить в самый трудный момент? Подчиниться требованию гордости и принципиальности или прислушаться к голосу сердца?

Директор покрутил в руках очки, подышал на стекла, протер мягкой тканью для лучшего обзора, надел… Пристально посмотрел на Мая…

– Что с тобой? У тебя неприятности?

Май ничего не ответил, лишь глубоко и длинно вздохнул, встал, подошел к столу, взял заявление, взглянул на озабоченного Ник Ника и медленно, не отводя взгляда от глаз директора, разорвал лист на несколько частей.

– Давай работать. Я позже все объясню. Мне действительно жаль, что заставил тебя переживать. Но сейчас… поверь, сейчас не лучшее время показывать характер.

Куски бумаги полетели в мусорную корзину, а Май без комментариев направился к выходу; у самой двери он остановился и, не поворачивая головы, решительно произнес:

– Я хотел бы занять официальную должность в фирме. Подумай, что можешь предложить.

Дверь захлопнулась, а Николай Николаевич остался сидеть с отъезжающей от удивления и неоднозначности ситуации нижней челюстью: это что было… кто это был?

13

– Что-то вы поздно сегодня, Вероника Владимировна.

Пустынина игриво закатила глаза.

– Голова требует отдыха, тело – движения.

Молодой человек понимающе кивнул.

– Будьте аккуратнее.

Вероника остановилась и, упрев руки в бока, с упреком окинула взглядом высокого широкоплечего парня.

«Интересно, какую функцию он выполняет в нашем доме? – подумала она, бесцеремонно разглядывая собеседника. – Консьерж? Слишком крепок и самоуверен для прислуги… Охранник? Слишком услужлив и болтлив…»

Она поймала себя на мысли, что никогда не озадачивалась ранее этим вопросом: сидит кто-то в просторном холле за стойкой и сидит… или стоит столбом на входе, приветливо щерясь жильцам и гостям.

Каждый день Вероника минимум дважды проходила мимо консьержей-охранников. Дважды в день она машинально здоровалась, прощалась и даже знала всех по именам (непонятно откуда), но никогда не обращала особого внимания на крепких молодых парней с приятной внешностью и хорошими манерами.

Вероника, чуть покачивая бедрами, направилась в сторону юноши. Она собиралась пробежаться в парке перед сном, но выглядела очень сексуально в облегающей спортивной форме, подчеркивающей все таинства и достоинства ее фигуры.

– А что может со мной случиться? – произнесла она полушепотом, облокотившись на стойку так, что глаза молодого человека невольно скользнули по декольте спортивного топа.

В ответ на опрометчивый взгляд служащего бровь Вероники удивленно, но вызывающе кокетливо дернулась вверх.

– Уверен, что ничего, но все же… уже поздно… – молодой человек спешно подобрал слюни, которые чуть не пустил от близости Вероники, и озабоченно нахмурился.

– Ну вы же защитите меня? Правда, Виталий? Вы же здесь для того, чтобы оберегать нас от хулиганов и преступников.

Вероника откровенно заигрывала с консьержем-охранником, вернее, делала вид, что заигрывает. Хотелось потешиться растерянностью парня, а заодно понаблюдать за усердными потугами не выходить за рамки дозволенного: ничего личного, обыкновенная женская забава.

Но, к ее разочарованию, молодой человек не позволил себе больше ничего, что можно было расценить как непрофессиональные или двусмысленные действия, а на растерянность или дрожь даже не было намека.

– Да, конечно, Вероника Владимировна, – Виталий протянул визитку с телефоном и названием охранной компании. – Если, не дай бог… – немедленно звоните, и наши сотрудники сделают все, чтобы оградить вас от неприятностей.

«Все-таки охранник…» – Вероника мысленно вздохнула и слегка расстроилась.

– Непременно. И все же вы гораздо ближе, чем ваши коллеги, и если что… если что…

Она неожиданно замолчала. Посмотрела на визитку, покрутила в руках и с кислым выражением лица вернула обратно.

– За меня есть кому заступиться. Тем более в нашем парке отродясь ничего плохого не происходило.

Виталий сдержанно кивнул.

– Мы стараемся следить за парком с помощью видеонаблюдения, – правда, не за всей территорией. Но если бегать по дорожке вокруг водоема, будете в поле зрения.

– Хорошо, – согласилась Вероника и, грациозно развернувшись, направилась к выходу.

Разочарование от неудачного флирта немного скрашивалось чувством защищенности: если такие парни дежурят в доме, то за безопасность можно не переживать. Да и вообще… с чего она вздумала заигрывать с обслугой? Может быть, просто брызжет ядом, накопившимся от неопределенности?

Прошло две недели с момента сдачи дома в «Пригороде». Вероника ожидала скорого звонка и интересного предложения, но про нее как будто забыли.

Фирма получила вознаграждение, которое, несмотря на дифирамбы Марата, ни на копейку не превысило положенного, после чего Купцов исчез из поля зрения вместе с обещаниями золотой жизни.

Наверное, глупо так скоро ожидать манны небесной, но… хотя бы позвонить можно?

Целую неделю Вероника ждала, нервничала, злилась, а затем плюнула на все и отправилась в отпуск – если сидение дома перед телевизором в пассивном ожидании чуда можно назвать отпуском.

Пять сериалов по тридцать серий в среднем, несколько килограммов продуктов из холодильника, разбитый мобильник и выброшенная в мусоропровод подушка, пропитанная слезами обиды – вот и все развлечения за последние дни.

Вероника не сразу поняла, отчего так всполошилась, услышав по телевизору песню. Первые звуки знакомой мелодии заставили выбросить в ведро очередной бутерброд, превращающий ее в корову, и метнуться в комнату, разыскивая на ходу пульт, чтобы прибавить громкость.

С приоткрытым ртом она присела на краешек дивана, судорожно вспоминая, где слышала эту мелодию и видела исполнителя… Точно! В тот день – в тот злосчастный день, когда решила взять заказ в Энергомаше. Этот парень… именно он пел на Арбате! Хорошо пел – душевно.

Вероника явственно ощутила его пассивное участие в решении отправиться на встречу с Купцовым: кто знает, поехала бы она в «Пригород», не услышав пение за окном офиса.

Индикатор громкости достиг предела. Гитарный перебор, хрипловатый тембр, удивительная мелодия и слова с тонким, еле уловимым смыслом заставили снова заплакать.

Надо же… он два месяца назад сидел на улице, а сегодня поет для всей страны с экрана, а она… вместо того, чтобы двигаться вперед, упивается жалостью к себе. И все из-за того, что кто-то обманул ожидания… Ужас! Как она докатилась до такой жизни?! Как позволила какому-то прохвосту одурачить себя?!

Мучающие вопросы растворились в звуках музыки. Расхотелось переживать и думать: о Купцове, рассказывающем красивые сказки; о мифическом Генри Райморте, возможно, существующем лишь в ее воображении; о домах в Ницце и Каннах; о собственном скором величии; о Мае, всплывающем в памяти неприятной ноющей болью… Хватит! Довольно! Пора возвращаться к реальности и заканчивать с хандрой!

Вечерний воздух вскружил голову. Вероника вышла за ограду жилого комплекса, граничащего с парковой зоной: двадцать кругов вокруг водоема поработают с лишними килограммами, бессонницей и скверным настроением.

Народу почти никого. Спокойно, свежо, тихо… У покатых берегов шлепают о воду клювами смешные утки. Где-то на другой стороне – голоса: негромкие, но веселые… Она побежала…

Первый круг вокруг пруда дался нелегко: еще бы, столько дней бездействия и обжорства! Дальше – легче и свободнее с каждым метром, с каждой минутой… Тело на удивление быстро обретало былую форму, и показалось, что бежать можно бесконечно долго…

Толкая мягкими кроссовками асфальт, Вероника представила, что не она перемещается в пространстве, а Земля вращается, как большой резиновый мяч, подчиняясь ее воле и настойчивости – девочка на шаре… На лице появилась удовлетворенная улыбка: какая она все-таки хрупкая, но сильная, и если планета завертелась под ногами – кто может устоять перед ее большим эго?!

Уверенность в себе возвращалась… Возвращалась и стремительно вытесняла дурные мысли и воспоминания.

Ускоряющиеся шаги за спиной не внесли дискомфорта – наоборот, хорошо, что не она одна занимается спортом. Шаги методично учащались и постепенно приближались.

«Это кто же такой торопливый? – подумала Пустынина и прибавила ходу. – Нечего мне смотреть в чью-то спину, пусть разглядывают мой тыл».

Она хорошо прибавила, не обращая внимания на усталость – бегун за спиной продолжал приближаться. Еще больше усилий, еще больше темпа – преследование не прекратилось, но дистанция осталась неизменной.

– Так-то! Нечего мне тут… – вышло прерывисто и почти беззвучно.

Пришло понимание: скорость надо сбрасывать, иначе, добравшись до квартиры, в кровать упадет до смерти уставшая женщина, а не взбодрившаяся леди.

Подумано – сделано: пусть обгоняет, если так уж хочется.

Вероника перешла на легкую расслабленную трусцу, а затем и вовсе на шаг.

До тропинки, ведущей к дому, осталась ровно половина дистанции. Шагом пять минут… может, четыре: немного, если пройтись легко, без напряга… лучше в компании… можно одной, но вот только не с этим мерзким шлепаньем за спиной.

Звук поступи неизвестного, который по невероятному совпадению тоже выбился из сил и продолжал плестись сзади, метрах в трех, не отставая и не приближаясь, начинал раздражать и даже злить: чего он прицепился, неужели места мало?

Вероника почувствовала неловкость, будто находилась под рентгеном, просвечивающим одежду насквозь… будто вообще была без одежды! Захотелось развернуться и залепить пощечину наглецу, бесцеремонно пялящемуся на ее фигуру.

– Похотливый кобель, – прошептала она и ужаснулась следующей мысли…

Растерянный взгляд заскользил по округе. Сумерки сгустились, и народ разбрелся из парка. Остались лишь притихшие утки, далекие голоса засидевшейся молодежи и тревожащие шаги за спиной.