Если бы за эти тридцать дней кто-нибудь попал в квартиру Мая, то наверняка бы решил, что успешный бизнесмен, бездвижно лежащий на полу с раскиданными звездой руками и ногами, сошел с ума или бесится с жиру. Толстые шторы плотно задернуты, свет выключен, окна закрыты, аккумулятор телефона отсоединен от аппарата, холодильник пуст, продукты и мусор выкинуты, дверь тщательно заперта на все замки – безумие!

Но никто не зашел внутрь, и поэтому никто не лицезрел Марина в состоянии глубокого отрешения.

Пару раз Стариков посылал человека и оба раза получал ответ: квартира закрыта, признаков присутствия не наблюдается. Вскоре уставший томиться неизвестностью директор самолично убедился, стоя перед глухой дверью: признаков действительно не слышно.

– Чертов эгоист! – пробубнил Николай Николаевич и хотел с досады пнуть ногой бронированную дверь и плюнуть на пол… но не плюнул.

Стариков нервничал… Несмотря на то, что он привык к экстравагантным выходкам босса, в том числе к его странным длительным исчезновениям, в этот раз было сильно тревожно. Изнутри что-то подталкивало, что-то требовало вызвать службу спасения и под каким-нибудь предлогом вскрыть квартиру, чтобы удостовериться: ничего страшного не произошло.

Толстые пальцы уже прикоснулись к дисплею набора номера, но в самый последний момент показалось… Да нет, не показалось…

Николай Николаевич приник ухом к замочной скважине… Точно… Точно! Так и есть! Он слышит смех Марина и щебетание какой-то особы женского пола.

– Ах, негодяй! – воскликнул директор, спрятал телефон в карман и решительно пошагал прочь, забыв от гнева пнуть ногой дверь и презрительно плюнуть.

Перед самым подъездом остановился… задумался: а может, все же показалось… может быть, смеялись в соседней квартире? Николай Николаевич нервно пригладил волосы, провел рукой по лицу, неаккуратно по небрежности растягивая кожу… Тревожно… Отчего-то ему было очень тревожно…

Если бы служба спасения вломилась в квартиру, то тревога сменилась бы паникой, ведь привести Мая в чувство не смог бы никто – так глубоко было погружение, – и его бы однозначно доставили в больницу в состоянии комы, возникшей по непонятной, необъяснимой причине – так сказал бы врач.

Ник Ник ушел, все еще борясь с сомнениями; но явственно звучащие в ушах наглый смех босса и беспечный голос гостьи пересилили душевные потуги, и директор, взглянув через плечо на окна квартиры, сел в автомобиль и покинул двор.

Ровно через тридцать дней тело Мая вздрогнуло, а глаза одновременно с резким вздохом широко раскрылись, словно щелкнул тумблер, и электрический ток привел в действия внутренние механизмы. Несколько секунд поза не менялась, лишь область живота и грудная клетка методично поднимались и опускались, напитывая задремавшие клетки кислородом; бледная кожа розовела, на руках отчетливо набухли вены, и только взгляд распахнутых глаз – единственного индикатора жизни – оставался пустым, бессмысленным…

Май возвращался к реальности… К реальности, от которой месяц назад скрылся в небытии – там, куда нет доступа человеческим эмоциям, туманящим сознание, не позволяющим бесстрастно разобраться в происходящем… Веки дрогнули, медленно опустились, а поднявшись вновь, позволили видеть.

Рука уверенно распахнула шторы. Он зажмурился от яркого света – зажмурился, но не закрыл глаза и не отвернулся.

Стоя на пока еще некрепких ногах, Май посмотрел сквозь пыльное стекло на улицу… хотелось смотреть… хотелось наслаждаться – солнечным светом, голубым небом, ватными белоснежными облаками, домами, людьми… Каждая мелочь радовала сердце: жизнь не перестала быть прекрасной… Но что-то изменилось… Что?

За месяц глубочайшего забытья Май освободился от страхов и пустых переживаний, которые если куда-то и вели, то точно не в сторону истины. Тот, кто знаком с компьютером, сказал бы: система перезагружена, и можно продолжать действовать в основном режиме – в этом и заключалась цель. Вернулась былая уверенность, и если месяц назад он не знал, какой дорогой идти, то сейчас не сомневался: любая поведет в верном направлении… Любая… А значит, он на правильном пути! Май вновь доверял своим чувствам.

Уже через час он пребывал в полном порядке, будто и не было за спиной тридцати дней добровольной комы. Жестокая правда жреца теперь не являлась приговором, сулящим неотвратимую беду; и хотя Май все еще не понимал причины своей отставки, отношение к ней стало другим… Мудрый Сей Мир сказал то, что Май должен был услышать – ни больше ни меньше…

Ледяной душ, немного еды и воды – все, что потребовалось ослабевшему телу для восстановления тонуса. Май потянулся и сделал несколько резких наклонов – вперед, вбок… Покрутил головой, словно проверяя прочность шеи – все в норме, никакого дискомфорта, а главное… главное, на душе легко и спокойно.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул… Встал ровно, вытянувшись, как струна… Сердце стучало отчетливо и монотонно: тук… тук-тук… тук… тук-тук… Май прислушался к чувствам: он видит, слышит, понимает; он тот же… почти тот же… но… Боже!

Он вздрогнул всем телом, покачиваясь, попятился от окна и плюхнулся на стул: белое осталось белым, но стало пленительно светлым, а черное сделалось непроглядной бездной, тревожащей и неприятной. Он не перестал видеть, но что-то сильно изменилось.

К бесстрастному восприятию добавилось что-то еще, нечто слишком личное, безудержно тянущее в непонятную до сих пор сторону – туда, где прежде все казалось чужим, а сейчас манило…

Дрожащая рука осторожно коснулась деревянной поверхности стула: бук, спилен пять лет назад, отправлен в Италию; обработан и превращен в стул, доставлен в Россию; куплен престижной мебельной компанией, через торговую сеть которой продан – необоснованно дорого… Май отдернул руку… Он и раньше без труда мог прослеживать последовательность событий – эта способность вернулась в полном объеме, а вместе с ней… Что за странное видение? Кроме того, что мебель из бука, проделавшего долгий путь в процессе перевоплощения, кроме того, что комфортно сидеть, стул еще и радовал.

Рука вновь коснулась поверхности – уже уверенно, с интересом… Удивительно! Май хорошо осознал, что радует его ни дерево, ни качество обработки, ни удобство, а именно цена и статус. На таком стуле не только комфортно, но и приятно сидеть! Он окинул взором комнату… Ну как же он раньше не замечал! Все здесь является предметами гордости: ремонт, мебель, картины, бытовая техника – все! А ведь прежде подобные мысли не посещали. Никогда не приходило в голову оценивать вещи с позиции дорого-дешево.

Взволнованность исчезла… Исчезла так быстро, что Май даже не успел удивиться новым ощущениям – непонятным, но являющимся данностью.

Захотелось немедленно встретиться с Сей Миром и рассказать… Поделиться своими чувствами. Глаза радостно засияли. Он открыл для себя удивительную сторону реальности – той реальности, где правил… Сол? Ну да, именно Сол – немного странно, что упоминание этого имени больше не вызывает гнева и ненависти.

– Вот это чудеса… – протянул Марин себе под нос и многозначительно хмыкнул.

Взгляд лег на телефонный аппарат на столе: оторванный от жизни, лишенный энергии.

Май вставил аккумулятор и нажал кнопку включения. Электрический ток шустро привел средство связи в состоянии готовности.

– Мы долго бездействовали, старик, – он подмигнул аппарату, – пора возвращаться.

Телефон ответил согласием – короткой мелодичной трелью…

В голове промелькнула мысль, которую не хотелось развивать, и все же Май обратил на нее внимание: долго ли он сам будет созерцать солнце этого мира? Ища в ящиках стола зарядное устройство, Май отгонял неприятный вопрос, который казался совершенно несвоевременным и сильно гнетущим. Он сейчас хорошо понимал людей, которые шарахались от предсказателей, не желая знать время и обстоятельства собственной смерти: зачем – чтобы испортить жизнь мучительным ожиданием неизбежности?

На глаза (как некстати) попался перочинный нож. Одно движение, один порез – и вопрос будет решен. Ответ получен… Май робко, неуверенно потянулся к стали, но так и не взял со стола нож: к черту…

Зарядное устройство заставило дисплей засветиться ярче и веселее. Жизнь забурлила, и, нагоняя упущенное, ожившая память отправила на экран сообщения о пропущенных известиях.

Май просматривал краткие смс-ки бегло, пока не пришла очередь одной, потом следующей, еще двух… Она все-таки позвонила – позвонила, несмотря на гордость и нежелание первой идти на контакт.

Нужно немедленно набрать номер, а услышав ответ, придумать какое-нибудь нелепое оправдание своему длительному отсутствию… Первая мысль – не всегда самая правильная.

Май медленно отложил мобильник и отвернулся. На лбу образовались суровые морщины, а зубы закусили губу: первая мысль не всегда самая правильная, зато самая искренняя.

Ах, эта неуправляемая эмоция, не дающая покоя, заставляющая сомневаться, раздумывать, менять мнение… Именно с нее все и началось, именно она привела к изгнанию.

Он вновь окинул взглядом свое жилище, свою территорию безопасности, свой дом: какая глупость радоваться бездушным предметам быта, являющимся, по сути, набором инструментов для поддержания жизни; какая глупость кичиться статусом стула, будто это не приспособление для отдыха, а рекламный щит, кричащий о возможностях владельца; какая глупость это новое видение! Для чего оно? Кому это нужно?!

Май приложил ладони к ушам и с глухим стоном крепко сжал голову, пытающуюся разорваться на две независимые и совершенно противоречивые половины, доказывающие друг другу свою правоту.

Несколько минут он так и стоял; несколько минут противоречия укладывались в нечто оформленное и единое; несколько минут растворились в пространстве, пока Май не понял, что именно об этом ему говорил жрец.

Май опустил руки, качнул головой, соглашаясь с собственными мыслями, посмотрел на телефон, хранящий в памяти желанный номер, взял его в руки и стер информацию без колебаний и раздумий.

Он хорошо знал, что нельзя избавиться от того, что предначертано свыше, но все-таки попробовал… А вдруг ошибка, и именно это действие поможет вернуться туда, откуда все началось – туда, где жизнь имела четкую цель, где все было ясно и просто, где были друзья и враги, где можно было без труда понять, что хорошо, что плохо.

Нелепость попытки заставила улыбнуться и странным образом порадовала. Раньше Май не стал бы совершать бессмысленных действий, но все изменилось… Теперь подобные эксперименты не кажутся чем-то неразумным. Зачем отказывать себе в праве верить в чудо, ведь чудеса случаются, а жизнь коротка! Раньше он никогда не задумывался об этом, а теперь…

Неизвестность подталкивала к глупостям – к невинным глупостям, позволяющим наслаждаться каждой минутой, каждым мгновением этой, вероятно, недолгой, но зато новой и по-своему интересной жизни.

Часть 2

Отступник

11

– Прекрасно!

Веронике нравилось то, что она сотворила. Не было ни доли сомнения, ни малейшего желания изменить хоть одну деталь: все так, как должно быть –идеально!

Ее гений раскрыт в полном объеме. Творческая идея, прошедшая трансформацию от карандашного штриха на бумаге до компьютерного проекта, приобрела материальную форму и еще долгое время будет радовать человеческий глаз, заставляя восхищаться талантом создателя.

– Вы превзошли себя! – произнес Марат, прислушиваясь к собственной интонации. – Даже не думал, что мой дом может превратиться в шедевр.

Она натянуто улыбнулась. Лицемерная реплика заказчика подпортила настроение, кольнула холодом в области груди: что он понимает в искусстве?! Только цену… возможно, еще статус – остальное ему недоступно. Лестные слова казались пустыми и никчемными, сродни похвале глухого, отпущенной автору музыки после концерта.

– Спасибо, Марат, – протокольно, с подтекстом ответила Вероника. – Рада, что смогла удовлетворить ваш вкус.

Хозяин дома самодовольно кивнул.

– Да, действительно смогли.

Пустынина посуровела… Отвернулась.

С того неприятного, но судьбоносного вечера прошел месяц. Все это время она, не покладая рук, работала над заказом. Марат не донимал визитами и звонками – лишь изредка ненавязчиво интересовался. Это радовало.

Времени на личную жизнь совершенно не было. Вероника прекрасно помнила, кто стоит за Купцовым, и что сулит безупречно выполненная работа; да и гнусные воспоминания о вечере в отеле «Гранд» вовсе не прибавляли желания встречаться с молодым бизнесменом.

Как это вообще с ней случилось? Никогда… никогда она не позволяла себе подобного. Репутация, достоинство, самоуважение… Куда все это делось в тот вечер? Невероятно! Хорошо, что не дошло до секса, а ведь она была готова и к этому; но провидение не допустило – хвала провидению!

Вероника старалась забыть тот день, который начался черти как и так же закончился.

Весь месяц она трудилась, как одержимая, устремив мысли и усилия только в одном направлении, тем самым лишив прошлое возможности хозяйничать в своей голове. Но человек – не машина, и время от времени несговорчивая совесть изыскивала момент для болезненного укора.

Сегодняшняя встреча с Маратом – неизбежность… Неизбежность мучительная и желанная одновременно. Завершение работы – билет в светлое будущее… Поменять бы кассира, который протягивает пропуск в рай, но можно все испортить. Она старалась держать с Маратом дистанцию, побаиваясь перспективы нарваться на неприятный намек, повод для которого самолично предоставила тридцать дней назад. Это злило, это заставляло нервничать и защищаться от собственных – возможно, и необоснованных – опасений.

– Вероника, – Марат повернулся и заставил ее вздрогнуть. – Вы действительно лучшая…

Пустынина нервно улыбнулась и обняла руками плечи, будто на улице было прохладно; если пауза затянется, то она, скорее всего, задрожит на безжалостном июльском солнцепеке.

Марат отчего-то грустно вздохнул и продолжил:

– Я не художник – мой разум больше любит цифры и логику… Но то, что вы сделали, да еще в невероятный срок… Это… одним словом, гениально. Даже такой истукан, как я, понимает: красиво, изящно, тонко и… Вы отдали частичку своей души… Я благодарен.

Внутренняя дрожь унималась с каждым следующим словом. Пустынина могла ожидать чего угодно, но такого… Так просто и так глубоко – поэт?!

Она посмотрела ему в лицо – уже без опаски и смущения.

– Вы правда так считаете?

Марат кивнул.

– Вы удивительная. Мне так жаль, что я не сумею отблагодарить вас подобающим образом, ведь есть вещи, которые сложно оценить деньгами. Но… я постараюсь, – и он посмотрел на дом так, будто любовался полотном Леонардо да Винчи.

Вероника невольно устремила взор на свое творение вслед за Купцовым – стало не по себе… Опять это дрянное чувство неловкости: как ему это удается?

На миг показалось, что Марат переоценивает ее скромный труд. Оказывается, он не такой уж истукан и невежда… Зря она так переживала перед встречей.

Если бы совесть была материальна, то Пустынина совершенно точно показала бы язык дрянной девчонке в отместку за причиненный дискомфорт. Вдруг захотелось взять Марата под руку и устроить экскурсию по его жилищу, раскрывая тайны дизайнерского мастерства. Руки отпустили собственные плечи, и она почти прикоснулась к его руке…

– Вероника!

– Да? – потянувшиеся к Купцову пальцы непроизвольно сжались в кулак, как испуганный еж.

– К сожалению, я очень тороплюсь… Мне действительно жаль, но… сами понимаете, работа, дела…

– Да, конечно… понимаю, – голос подрагивал, а рука, сжатая в кулачок, попыталась отыскать карман, чтобы спрятаться окончательно.

Марат посмотрел на часы, недовольно сморщился…

– Могу ли я в будущем рассчитывать на встречу – дружескую? Если вы, конечно, не против…

Она кивнула почти мгновенно, будто шея самостоятельно дала унизительно-торопливое согласие, не дожидаясь решения головы.

Марат коснулся ее плеча – тепло и мягко.

– Генри видел вашу работу. Он восхищен.

Глаза Вероники заблестели. Легкие расширились в готовности к длинному ответу на долгожданное известие, но раскрасневшиеся щечки лишь смешно раздулись, не выпуская наружу воздух вместе с восторженными словами: первая мысль не всегда самая правильная, а искренность может все испортить.

– Понимаю… – он помог в неловкой ситуации. – Ни к чему отвечать. Я хорошо знаю Генри: он ничего просто так не делает. Наберитесь терпения и ждите, – Марат загадочно улыбнулся. – Возможно, очень скоро ваша жизнь изменится, и уверяю, вам понравятся перемены. Но только не стоит за это кому-то говорить спасибо. Благодарите себя, свой талант, усердие, желание быть лучшей… Ну и… родителей, которые подарили вам шанс…

Вероника проводила взглядом хозяина дома, который как-то слишком поспешно распрощался, сославшись на срочные дела, и оставил дизайнера наедине со своим творением.

Купцов, конечно же, врал: никуда ему ехать не нужно – она это чувствовала и не понимала причины. Весь месяц Вероника гнала мысли о Марате, боялась встречи, а теперь смотрела вслед и не хотела отпускать его… Или хотела и сейчас просто рада, что все прошло без сучка и задоринки, а мнимое чудовище оказалось на самом деле обаятельным принцем, с которым можно и не расставаться? Можно не расставаться, а можно и…

Марат вызывал странные, противоречивые чувства: такой воспитанный и благородный, щедрый и великодушный, поэт, бизнесмен, красавец – мечта, а не человек! Но отчего с ним так неуютно? Отчего бросает то в жар, то в холод? Отчего его слова кажутся неискренними, будто они произнесены не от души, а с неким умыслом? Все как по программе, по инструкции: не человек – компьютер.

Взгляд Вероники оторвался от поворота, за которым скрылась машина Купцова: хватит уже думать, ведь сегодня праздник! Работа выполнена – и выполнена великолепно; гонорар заплачен – и гонорар весьма щедрый; перспектива… перспектива более чем радужная. Надо отдать последние распоряжения и ехать в офис, чтобы откупорить бутылочку шампанского!

Теперь на ее лице появилась неподдельная улыбка… Появилась и почти сразу исчезла. На душе, кроме терпкого привкуса после общения с Купцовым, было еще что-то… Что-то еще угнетало, не позволяя в полной мере насладиться триумфом.

Вероника огляделась… Ах да, вот оно – это место! Именно там она впервые увидела Мая.

Глаза дизайнера презрительно сузились, губы сжались, превратившись в две бледные розовые полоски.

– Сукин сын… – прошипела она, как кобра.

Несколько раз, наступив на горло гордыне, она набирала его номер… И что – что она слышала в трубке? – «Абонент недоступен». Как это понимать? Он не желал с ней встречаться? Игнорировал?

– Одного поля ягодки, – презрительно проговорила Вероника, переводя взгляд с места, где стояла машина Мая, на поворот, за которым исчез автомобиль Марата. – Один говорит манно и красиво, а кажется, что постоянно врет, второй постоянно врет… а кажется, что правдив, как святоша. Ох…