Цитаты из книг автора «Дмитрий Быков»

мне кажется, мы присутствуем при роковом повороте: достаточно скоро разочарование в "Мастере" как в книге, как в учебнике жизни станет массовым. Мы начнем примерно понимать, что эта книга значит и для чего она написана, но это произойдет не сразу.

Он породил огромное количество пошлости, которое в предельно концентрированном виде отражает всю пошлость, которая содержится в самом романе.

если почитаешь бесчисленные сатанинские экзерсисы на тему московской топографии, сразу становится понятно, что и в романе Булгакова опять-таки в концентрированном виде содержится вся пошлость прозы Серебряного века.

Не будем забывать, что главным критерием значительности художественного произведения, хорошо оно или дурно, все-таки является его влияние на массы. Я подчеркиваю, что речь здесь идет о влиянии самого текста, а не привходящих обстоятельств.

Мое неприятие этой книги держится во многом еще и на неприятии того культа, который вокруг нее возник.

Есть замечательные сочинения Александра Мирера, написанные с позиций вполне христианских: "Этика Михаила Булгакова", "Евангелие Михаила Булгакова".

Точно так же и я иногда наслаждаюсь перечитыванием "Мастера и Маргариты", все отчетливее понимая, до какой степени эта вещь мне чужда, причем чужда не с фарисейски церковных позиций, которые чужды мне еще больше.

ься с собой наедине. Приличные люди одиноки, им нужны, как правило, три-четыре человека.

он шел толстовским путем, довольно очевидно. Толстовским, я думаю, сразу в двух планах: где шло и к большому историческому роману, который он, по свидетельству Белинского, задумал – трехтомный роман из эпохи Екатерины, потом из 1812 года, потом из 1840-х. И думаю, что дело шло к созданию новой религии, во всяком случае, к углублению религии, какое предпринял Толстой, авторской редакции религии. Только если Толстой пытался искать на пересечении с иудаизмом, как ни парадоксально это звучит, потому что очень многие принципы у него оттуда взяты, то Лермонтов искал бы на пересечении с исламом. И думаю, что для сближения России с исламом сделал бы больше, чем все остальные, потому что Коран во многих отношениях для него источник вдохновения и суфийские традиции тоже. Думаю, что он двигался бы так или иначе в сторону религиозного пересмотра, в сторону какой-то религиозной реформации.

Бродский, при всем своем жизнеотрицании, при всем своем скепсисе – очень радостный, очень энергичный поэт. И видно, что это поэт, умеющий хорошо устроиться в жизни, хорошо в ней укорененный, отсюда его великолепная американская успешность. А Лермонтов ему противоположен по самому типу. Бродский всю жизнь влюблен в одну и всю жизнь вымещает эту несчастную любовь на остальных, которые падают к его ногам. А Лермонтов, как ни странно, фигура гораздо более целомудренная и гораздо более одинокая. Бродский – очень социолизированный поэт, очень ориентированный на отклик. Лермонтов – поэт одинокий, застенчивый и даже друзьям не всегда читающий и не любящий печататься. Бродский – агрессивно романтический поэт. Лермонтов – поэт аскезы религиозной. Лермонтов – очень русский поэт, а Бродский очень еврейский, грубо говоря. И при том, что, конечно, Бродский – поэт замечательный, но уж очень ветхозаветный, а Лермонтов совсем даже наоборот.