– Мы будем очень рады, если ваш банк станет нашим рекламодателем, – произносит Алла и нервно дергает плечом, а я в этот момент давлюсь водой и начинаю кашлять.

– Алла, – отец смотрит на нее исподлобья, – запомните: хороший продукт в рекламе не нуждается. У вас «Эппл» размещались когда-нибудь?

– Ну, у нас были с ними активности… – начинает Катя, и отец поворачивается в ее сторону.

– Активности… или реклама?

– У нас было сотрудничество, – отвечает Катя, но отец уже завелся.

– Бесплатные айфоны для сотрудников взамен на размещение новостей компании на страницах журнала – это не сотрудничество, Екатерина. Это так: кость бросили, а за ней побежали. Или, как вы модно выражаетесь, «бартер».

– У них политика такая, – защищается Катя.

– Давайте без политики, пожалуйста, – продолжает отец. – Смотрите. Вернее, послушайте. Сейчас в нашей стране есть два крупных игрока в издательском мире. Наш издательский дом Freedom Media и конкуренты из Fashion MAG. Понятно, что у них там журналы о пустоте, по типу… как его там… у которого главный редактор Анна Алексеева, кажется?

Я резко поднимаю глаза на отца, а Алла отвечает ему:

– She.

– Да, да, он самый, – кивает отец, – «Ши»! Вы же понимаете, что рынок устроен так, что рекламодатели всегда раскидывают яйца в разные корзины. Вы просто сделайте так, чтобы рекламодатели приносили свои яйца только сюда, а не этой Алексеевой. Будьте жестче на рынке, а не вечеринки устраивайте. Сделайте так, чтобы реклама была только у вас.

Отец пристально смотрит на меня, а я перевожу взгляд на кулер – в котором в этот момент поднимается огромный водяной пузырь.

– Виктор Михайлович, – говорит Марина, – у нас жесткий издательский дом, вы это знаете. У нас правило: если кто-то не вырабатывает план, то идет на улицу. Мы даже за встречи с сотрудниками других изданий увольняем.

Я вспоминаю, как в прошлом году ездил в пресс-тур в Катар, где часть наших сотрудников в первый вечер веселилась с сотрудниками другого дома, ни о чем не заботясь. Еще думаю о том, что сегодняшнее собрание абсолютно бессмысленно и странно, что отец на это тратит свое время, если только он не получает наслаждения от того, что его голос среди акционеров главный и, когда он тут говорит, его слушают.

– Все верно, Марина, – соглашается отец. – Мы же тут все про деньги. Жестче, жестче всем надо быть. Надо всегда стрелять во врага не только модными съемками, но и вообще всем. Топить его. Тогда вся реклама перейдет сюда. Поверьте, я сам очень хочу вернуться в доковидные времена, да хотя бы в двадцать первый год, но… Mercedes ушел с рынка, а вместе с ними и машина времени.

Все в переговорке смеются над шуткой отца, а я открываю еще одну бутылку с водой и пью из горла. Марина снова что-то рассказывает об успехах команды, объявляет, что после нашего журнала с отчетом придут Technology, Women и Home. Отец просит взять перерыв и предупреждает, что на совещание по последнему журналу не сможет остаться. У него важная встреча в банке, поэтому он хочет, чтобы отчет по Home передали ему через меня. Затем отец быстро исправляется и просит прислать все показатели журнала своей помощнице на электронную почту. Мы выходим из переговорки, я направляюсь в кофейню и слышу за спиной, как отец рассказывает одному из акционеров о том, что в Марбелье все хорошо. Идущая рядом со мной Алла тихо произносит:

– Мне бы, блять, в Марбелью сейчас.

А потом она понимает, что я услышал ее слова, и ускоряет шаг.

* * *

Когда бариста протягивает мне картонный стакан с капучино, рядом появляется отец и произносит:

– Один черный, пожалуйста.

Бариста интересуется, на каком зерне лучше сделать, на что отец просит просто приготовить ему черный кофе и ничего больше. Отец садится рядом со мной, расстегивает пиджак, капает две капли антисептика на руки и растирает ладони.

– Самый маржинальный продукт на свете. – Отец даже не смотрит в мою сторону.

Я делаю глоток кофе и уточняю:

– Антисептик?

– Кофе. – Отец вытирает руки салфеткой и бросает ее в корзину для чеков. – Обычное зерно, которое собирают и обжаривают за копейки. Себестоимость стакана – рублей пятьдесят. С учетом транспортной логистики.

Бариста, который тоненькой струйкой наливает кипяток в воронку с кофе, бросает взгляд в нашу сторону. Я подмигиваю ему, намекая, что все в порядке.

– Но человек в мегаполисе платит за кофе в пять раз больше, а иногда в десять.

– В городе за все приходится платить, – замечаю я.

– Угу. Ты как вообще, приехать не хочешь? Давно тебя не видели.

– Да что-то какая-то ежедневная мясорубка…

– Ты про вечеринки свои?

– Про работу. – Я делаю еще один глоток кофе.

– Мать навести.

– Мы с ней говорили по телефону пару недель назад.

– Тебе ехать до нас сорок минут, – говорит отец и смотрит куда-то в сторону стеклянной двери.

Через нее входят сотрудники редакции, замечают меня и направляются к нам, но я глазами показываю, что не стоит этого делать, и они проходят мимо.

– Хорошо! Я приеду, – обещаю я. – Сдам пару съемок и приеду. А ты чего вчера не пришел?

– Куда?

– Ну, на наш партнерский вечер. Я организовывал…

– Я не люблю всю эту мишуру бессмысленную. Что снимаешь сейчас?

– Да так…

– Моделей своих, которые за три копейки изображают радость и беззаботность?

– Ну, у них такая работа.

– А ты вообще не думал о том, чтобы сменить свою? – внезапно спрашивает отец. В этот момент бариста ставит перед ним керамический стакан с американо.

– В смысле? – недоумевающе уточняю я.

– В прямом. – Отец крутит стакан, на котором изображен черный слон. – Пора бы уже завязывать с этим всем.

– С чем?

– С тем, что ты делаешь. Вот с этими твоими съемками, вечеринками и глупыми людьми, у которых нет будущего.

– Это ты кого имеешь в виду?

– Да всех, кого ты там снимаешь.

– Да хорошие они все люди, – не соглашаюсь я.

– Может, и хорошие, но бессмысленные. Пора уже завязывать. – Отец делает глоток кофе.

– Но мне нравится, что я делаю, и мне кажется, у меня хорошо получается.

– Я тебе не говорю, что у тебя что-то получается, а что-то нет. Я про другое.

– Про что?

– Про то, что надо идти дальше.

– Куда?

– Ко мне в банк.

– И что я буду там делать?

– В департамент маркетинга пойдешь, будешь заниматься, в принципе, тем же, чем и сейчас, но с нормальными людьми. Если будут успехи, через пару лет сможешь возглавить весь отдел.

– Нет, я пас, правда. Я и тут возглавляю департамент.

– Тут у тебя в подчинении сколько людей?

– Да дело не в количестве.

– В управлении дело. Двумя калеками управлять могут все, даже… – Отец кивает в сторону бариста, пока тот принимает заказ у редактора журнала Women. – У меня станешь нормальным управленцем, сможешь прокормить потом семью.

– Слушай, я же понимаю, что там буду под твоим начальством.

– Ты и тут под моим начальством, не забывай.

– Да, но тут по-другому.

– Хорошо, тут ты под начальством какой-то дуры и этого, как его…

– Игорь.

– Угу. – Отец делает еще глоток кофе. – Именно.

– Ну сними его с должности. Вернись и скажи, что надо поменять главного редактора, потому что он тебе не нравится. Я поддержу это решение.

– Слушай, – отец поворачивается ко мне и смотрит ледяным взглядом, – дело не в нем, я о твоем будущем говорю.

– Да все у меня хорошо! – громко восклицаю я. На нас оборачиваются бариста и еще пара человек, которые стоят в очереди за кофе. Чуть тише я повторяю: – У меня все хорошо!

– Ладно, я не буду спорить с тобой, сам в итоге придешь. Как у Алисы дела? – внезапно спрашивает отец, и я недоумеваю от смены темы.

– У нее… у нее тоже все хорошо!

– Приезжайте вдвоем на ужин.

Я вспоминаю, как зимой мы обедали все вместе в «Пушкине». Мама была в костюме от Chanel, а отец на кэжуале. В ночь перед обедом мы с Алисой и всей нашей компанией дико зависали в апартаментах в высотке на Баррикадной, которые нашел Леха и арендовал на несколько дней. В «Пушкине» Алиса пыталась сконцентрироваться на разговорах с мамой и отцом, но у нее плохо получалось, поэтому мне приходилось поддерживать беседу. Алиса извинилась и вышла из-за стола, ее не было десять минут, а когда вернулась, ее зрачки были слишком большими и она стала более разговорчивой и веселой. Мы просидели в ресторане несколько часов, отец часто вставал с кем-то поздороваться, кто его замечал и подходил к нашему столику. Под конец обеда Алиса задела локтем бокал – тот упал на пол и разбился. Алиса громко засмеялась, и все гости ресторана повернулись в нашу сторону, а отец сказал, что посуда бьется на счастье. Когда мы ехали домой, в такси Алиса заметила, что кормили вкусно. Дома она тут же пошла в душ, а когда наконец оттуда вышла, то была полностью сухая и в одежде. Я сидел на диване и смотрел на нее. На вопрос, что она делала в душе, Алиса ничего не ответила, а просто подошла ко мне и села сверху. Одной рукой взяла меня за шею, другой схватила мою ладонь, приложила ее к своим бедрам и сжала, попросив открыть рот. Я снова поинтересовался, что она делала в душе, но Алиса зубами вцепилась в мою нижнюю губу, так что из нее потекла кровь, а потом языком пропихнула таблетку из своего рта в мой и начала расстегивать ремень на моих джинсах.

– Я передам Алисе приглашение, – говорю я отцу. – Ее папе тоже передать?

Отец встает из-за стола и уходит, а бариста протягивает мне банковский терминал, чтобы я закрыл счет.

* * *

У себя в кабинете я пролистываю ленту телеграма, читая новости и сплетни. Все заметки со вчерашнего мероприятия пересылаю своей помощнице Алене, чтобы та распечатала их и собрала в отчет. На канале «Адовое кольцо» натыкаюсь на видео с отцом Алисы: он дает интервью в своем министерском кабинете и рассказывает о партнерских отношениях между Россией и странами Юго-Западной Азии. Он сообщает корреспондентке, что мы выдержали санкции и стали сильнее, а та кивает, улыбается и зачитывает следующий вопрос со своего планшета. Админы канала сопровождают видеокомментариями о том, что интервьюируемый с его состоянием может выдержать любые санкции, а его дочь наверняка скучает по семейной яхте, которая уже больше года находится под арестом в Италии.

На отце Алисы серый костюм, белая рубашка и серый галстук. На столе стоят несколько правительственных желтых телефонов, компьютер и фотографии в золотых рамках, повернутые к камере так, что нельзя увидеть, кто на них. Я думаю, есть ли на фото Алиса и что это мог быть за снимок. Внезапно звонит Леха и сообщает, что будет через десять минут.

На моем рабочем столе лежит стопка журналов, с обложки последнего номера смотрит молодой артист: волосы его сильно взъерошены, в зубах он держит горящую спичку. Рядом с журналами валяется фирменная записная книжка с логотипом W, которую я часто беру на встречи и всегда делаю вид, будто что-то записываю, но на самом деле рисую треугольники и сразу же закрашиваю их черным цветом. В стакане в форме баскетбольной корзины торчат ручки и карандаши, к его краю я прикрепил свою фотографию с одного из европейских рейвов. На снимке на мне белая майка с надписью OFF, голубые рваные джинсы и бело-голубые джорданы; глаза прикрыты черными очками. Я нахожусь возле сцены и делаю вид, что на ладони держу диджея, который стоит за пультом. Эту фотографию сделала Алиса, когда мы только начали встречаться и мечтали поехать на Burning Man, но у нас почему-то не получилось и мы оказались в Амстердаме.

Под аймаком на столе лежат две пачки жвачки Trident с корицей и стоит флакон духов Penhaligon’s, крышка флакона стилизована под золотую голову какого-то рогатого животного. На стене кабинета висит фотография Майкла Хатченса, сделанная в Париже фотографом Гарри Борденом в год и месяц моего рождения. На снимке Хатченс в очках позирует на балконе парижского отеля, смотрит куда-то вдаль, а в его пальцах тлеет сигарета. Это фото мне прислал на день рождения живущий в США друг, который сообщил, что на момент фотосессии Хатченс прибывал уже в глубокой депрессии и ему оставалось недолго. Вдоль стены кабинета расположены диван и маленький столик, на котором стоит диффузор Dr. Vranjes с ароматом удового дерева. Когда я начинаю читать «Антиглянец», дверь в кабинет открывается, и заходит Серега, заместитель Игоря; на его майке написано: Clash. Серега садится на диван и глубоко вздыхает:

– Че, как прошло?

– Жирно. Ты-то где был?

– Я, старик, дома был. – Серега достает из кармана джинсов капли для носа. – Со своей остался, она приболела. Заказали корейской еды и попили пива. А потом я просто уснул.

Серега пшикает себе в нос и глубоко дышит.

– Как речь, норм? – спрашивает он.

– Слишком высокопарно и много эпитетов. – Я откидываюсь в кресле и смотрю через весь опенспейс на стеклянный кабинет Игоря.

– В смысле? – удивляется Серега. – Я же просто ее по их пресс-релизу написал, почти ничего не менял.

– Ну вот Игорь сказал, чтоб в следующий раз было не так высокопарно, – смеюсь я.

– Вот пидор, а он свои колонки вообще читает?

– Думаю, нет. Разве не ты за него их пишешь?

– Нет, мне еще этого не хватало.

– Слушай, я сейчас сидел на встрече с акционерами, ну, ты видел…

– Угу…

– У Аллы на руке новые часы Cartier.

Серега снова глубоко вздыхает:

– Бля, как меня заебало уже это, старик. Все редакторы еле живут, а эти…

– Слушай, я даже не знаю, с чего она так резанула сверху, что картьехи новые. Да и вообще, где она их купила?

– Я уйти думаю.

– Куда?

– Да подальше отсюда. Все стало невыносимо.

Я беру со стола винтажное портмоне Versace, которое было сделано в год убийства дизайнера и уже сильно износилось, достаю оттуда тридцать тысяч рублей и протягиваю Сереге.

– Это за работу.

– Старик, только твои халтуры и спасают. – Серега пересчитывает деньги и добавляет: – Тут больше на десятку.

– Это за причинение морального вреда.

– Спасибо, брат. – Серега кладет деньги в задний карман джинсов, а потом наклоняется ко мне. – «Улететь» не хочешь?

– Куда?

– В туалет, куда, – посмеивается Серега.

– А-а-а, ты про это. Сейчас нет, рано еще – с ума, что ли, сошел. Там еще отец в переговорке до сих пор сидит. Представляешь, если мы пересечемся с ним в туалете.

– Ну, если что, у меня есть, – сообщает Серега. – Отличный взял.

Я вижу, как по коридору идет Леха в синих джинсах, черном пиджаке и белой майке. Он заходит в кабинет, здоровается с Серегой и обнимается со мной.

– Работаете? – спрашивает он.

– Угу, Серега уже «улететь» предлагает.

– Не рано? – спрашивает Леха.

– Я лучше понюхаю диффузор, – усмехаюсь я, беру со столика коричневую колбу, откидываюсь в кресле и вдыхаю аромат деревянных палочек.

– А чего ждать? – удивляется Серега.

– Тоже дело говоришь, – соглашается Леха. – У вас тут, конечно, своя атмосфера. Вы бы составили конкуренцию Энди Уорхолу.

– Мы круче, – гордо заявляю я.

– Ладно, я пошел. – Серега поднимается с дивана, потягивается и выходит из кабинета.

– Первый пошел… – говорит ему вслед Леха, мы громко смеемся, а Серега показывает нам средний палец через стеклянную дверь, улыбается и идет в сторону туалета.

– Так. – Леха запускает руку во внутренний карман пиджака, достает из него конверт и бросает мне на стол. Я подрываюсь в кресле, хватаю конверт и отправляю в ящик под столешницей, где у меня лежит загранпаспорт и много других конвертов от Лехи.

– Ты с ума, что ли, сошел? – спрашиваю я.

– Да успокойся, это всего лишь твоя маржа, а не…

– Я знаю, но аккуратнее надо. Знаешь, сколько крыс за этой стеклянной стенкой, которые могут увидеть?

– Сколько?

– Много.

– Понятно.

– А там сколько? – Я киваю в сторону ящика.

– Пятьсот.

– Раньше было больше.

– Раньше и бюджеты были другие, не забывай.

– Это да. По бумагам все нормально?

– Все чисто, я их все Алене твоей отправил. Все засмечено и подписано, не парься. Эти пол-лимона выписаны на хор, кейтеринг для него и транспорт. Только теперь надо как-то эту театральную мастерскую приткнуть, я им пообещал, что о них напишут.

– Сделаем, не ссы. На сайте дадим материал про них. Я договорюсь. С печаткой не уверен, там могут доебаться. – И киваю в сторону кабинета Игоря. – А у них реально был кейтеринг?

– Нет.

– А транспорт?

– На метро все доехали.

– Понятно.

– Ну вроде хорошо все прошло вчера, – отмечает Леха. – Все довольны, кажется.

– Алиса только снова перебрала. – Я смотрю на Леху, а тот какое-то время молча смотрит на меня. – Ладно, проехали. Смотри, что хочу сделать для одного клиента…

Я подзываю Леху к столу и запускаю на ютубе канал Cercle. Леха берет флакон духов и пристально разглядывает рогатое животное, а потом срывает крышку флакона и вдыхает аромат. Мы смотрим, как известные диджеи играют в разных красивых точках земли. Надолго залипаем, когда Be Svendsen играет на горе Немрут-Даг на юго-востоке Турции. Вспоминаем, как ходили на него, когда тот приезжал в Москву, и как до утра все танцевали и прыгали в бассейн, наполненный пластиковыми шариками и надувными дельфинами. Когда камера берет диджея крупным планом, на экране появляется телеграм-уведомление от человека, который у меня записан как «АА». Мы с Лехой смотрим на черно-белую аватарку: женское лицо закрывают развевающиеся волосы, и видны только губы с маленькой родинкой.

«Ты живой?))» – горит в углу экрана, и я быстро жму на крестик, чтобы сообщение пропало.

Леха возвращается на диван, я беру в руки телефон и делаю вид, что что-то читаю, а потом вру, что меня вызывают через пять минут к начальству. Леха говорит, что вечером наберет, и выходит из кабинета.

* * *

У входа в сквер паркуется черная BMW. Водитель открывает заднюю дверь, и из салона выходит Аня в черном пиджаке, прямых голубых джинсах и в туфлях J’Adior на низком каблуке, с белыми фирменными бантиками по бокам. Она с кем-то говорит по телефону и смотрит по сторонам, а когда оборачивается, я вижу ее улыбку и приветственно поднимаю руку. Она быстрым шагом направляется ко мне, а я встаю со скамейки, беру два стакана с кофе и иду навстречу. Когда расстояние между нами становится минимальным, Аня говорит в трубку, что наберет попозже, кидает телефон в карман пиджака и целует меня в губы.

– Снова курил?

– Курил. – Я протягиваю ей стакан. Она делает маленький глоток, смотрит на меня и улыбается.

Мы возвращаемся на скамейку, Аня закидывает ногу на ногу, и я рассматриваю вышитый узор на ее туфлях и небольшой лейкопластырь на левой пятке. Потом поднимаю голову, и наши взгляды встречаются.

– Ну как погудели вчера? – спрашивает Аня.

– С чего начать?

– С того, как ты себя чувствуешь. – Она кладет локоть на спинку скамейки, а я смотрю на небольшие морщинки в уголках ее глаз и родинку над верхней губой.

– Вымотался. Но, кажется, всем все понравилось.

– Твои тоже приезжали?

– Родители? Нет, они не…

– Друзья.

– А, они все были.

– Во сколько закончили?

– Часа в четыре дома был.

– Ты хоть спал? – Аня проводит по моим волосам ладонью, и по моей руке пробегают мурашки.

Я качаю головой:

– Немного. Утром собрание было.

– Может, тебе поспать поехать? Или у тебя сегодня дела?

– Да вроде ничего такого нет.