– Тебе, может, тоже разогреть?

Я смотрю на нее и улыбаюсь:

– Дай лучше сока.

Юля пускает по столу картонную упаковку, которую я ловлю. Открываю, наливаю в стакан и делаю глоток.

– Ты надолго? – спрашивает она.

– Думаю, дня два, и обратно, – отвечаю и смотрю в ее большие черные глаза.

– Ну-у-у, отстой! – говорит Юля и продолжает есть пасту.

– Нет, Юль, там дел много, – говорю я. – Хочешь со мной? У тебя же виза еще действует? Погуляем, как в прошлый раз, – киваю в сторону ее татуировки.

Юля делает глоток сока, что-то обдумывает несколько секунд, ставит стакан и говорит:

– Не помню, но мне понравилось там.

– Ну вот и поехали. Полетели.

За окном пролетает самолет, оставляя на голубом небе белую полоску, и я несколько минут залипаю на нее, жду, когда она исчезнет, но она не пропадает. Юля снова уткнулась в телефон, двигая большим пальцем то вверх, то вниз по экрану.

– Что ты там все читаешь? – спрашиваю ее.

– Телеграм-канал один, – отвечает Юля, не отрывая взгляда от дисплея телефона. Мне кажется, что она нервничает.

– Какой? «Антиглянец»? – посмеиваясь, спрашиваю я. – Или что вы там, школьники, сейчас читаете?

– Да так…

– Ну, говори давай!

– «Невиновных нет», – отвечает Юля и углубляется в телефон.

Мне становится любопытно:

– И что там?

Она встает из-за стола, подходит к плите, включает чайник.

– Про… исчезнувших, – отвечает она, – такой закрытый канал… – Юля замолкает, потом добавляет: – Я про Миру читаю.

Я чувствую, как моя левая ладонь начинает замерзать, и мне почему-то кажется, что это не оттого, что в ней стакан с ледяным соком.

– Что?!

– Про Миру, – очень тихо повторяет Юля, не поднимая глаз.

– Что там? Дай почитать!

Юля через стол передает мне свой телефон.

«Вот вам еще на долгую память и недолгое обсуждение за вашим неостывшим ланчем: бизнесмен Павел Трубецкой имел долю в торговом центре “Семейный” на юго-востоке Москвы. В январе этого года там произошел пожар, в результате которого погибло 17 человек, среди них четверо детей. Возгорание произошло на втором этаже центра; пожарная тревога, как и автоматические спринклерные оросители в торговом центре, не сработала. Если вы не знаете, чья компания при строительстве этого ТЦ занималась всей этой противопожарной системой, то получайте: ООО “Гарантия”, генеральным директором которой приходится двоюродный брат Трубецкого, который с недавнего времени вместе со своей семьей, по нашей информации, проживает в Тель-Авиве, а сам Павел Валерьевич Трубецкой, помимо доли в уже остывшем торговом центре, имел долю еще и в этой оросительной компашке. Жадность – это хорошо, как говорил герой Майкла Дугласа в фильме “Уолл-стрит”. Кстати, хотим напомнить, что не так давно дочь Трубецкого – Мира Трубецкая, красавица-студентка МГИМО, – была обнаружена мертвой во дворе одного из домов на юго-западе Москвы. Что стало с Мирой и почему она так скоропостижно ушла из жизни – это не наше дело. Но, может быть, ваше?»

Под текстом стоит фотография, на которой запечатлены Павел Валерьевич с Мирой на площади Трокадеро в Париже. Мира заливисто смеется, Павел Валерьевич одной рукой обнимает ее, вторую протягивает куда-то вверх. Я видел эту фотографию у них дома – она стояла в гостиной среди десятков других семейных фотографий. Я смотрю на дисплей телефона, и мне сильно хочется курить. Возвращаю телефон Юле.

– Кто пишет весь этот бред? – с испугом спрашиваю. – Кто ведет канал?

– Никто не знает. Туда еще не всех принимают. Закрытая тема.

– А ты как туда попала?

– Мне мальчик из параллельного класса показал как-то эту группу, я оставила заявку – и где-то через полгода приняли. Кто-то год ждет, кого-то быстро принимают, кого-то вообще нет. – Юля ставит передо мной стакан с чаем, а рядом – блюдечко с нарезанным лимоном. – Ты чего загрузился? – спрашивает.

– Все ок, Юль.

– Точно?

– Точно. Нет.

Мы пьем чай, Юля дальше продолжает читать что-то в телефоне. Потом берет пульт и не глядя включает телевизор. На экране появляются часы, секундная стрелка которых приближается к двенадцати, а часовая – к единице. Далее следует заставка: на экране один за другим меняются кадры: официальные лица, потом кадры с какой-то Олимпиады, вздымающийся флаг России, следом бегут кадры с мест боевых действий, кадры начинают идти быстрее, составляя пазл, складывающийся в надпись «Новости». Появляется мама в сером брючном костюме, белой блузке, на лацкане пиджака значок в виде логотипа телеканала. Мама несколько секунд что-то читает в бумагах, а потом поднимает голову и смотрит на меня. «Добрый день», – говорит она. Мне кажется, что она обращается ко мне.

– Добрый день, мам, – говорит Юля и смеется.

Мама рассказывает о встрече президентов России и Китая, которая сейчас проходит в Москве, о чем договорились главы государств, какая программа запланирована дальше, а потом передает слово корреспонденту, который выходит в прямой эфир из Кремля. Юля выключает звук. Поэтому о чем корреспондент говорит – никому не ясно. Никто не слышит.

– Сначала появляется фотография, потом пропадает человек, – внезапно говорит Юля.

– В смысле? – перевожу я взгляд с экрана телевизора на сестру.

– Я про канал, – отвечает Юля, ставит стакан в посудомойку и уходит в коридор. – Меня такси ждет, хочу с девочками погулять.

Я направляюсь за ней, смотрю, как она обувается, берет небольшой черный кожаный рюкзак, закидывает туда джинсовую куртку, разрисованную красками. Берет со стола ключи, смотрит на меня, что-то хочет спросить. Мне хочется присоединиться к Юле и погулять с ней, в какую-то секунду я почти предлагаю ей это, но она опережает меня.

– Слушай, дай сигарету, а! – улыбается она.

Я достаю из кармана смятую пачку ментоловых «Мальборо».

– Юль… Не читай всякий бред. Я тебя люблю!

Она поворачивается ко мне, слегка улыбается и говорит:

– И я тебя. С возвращением! Никому про сигареты!

Я остаюсь в квартире один. Прохожу в гостиную, где мама продолжает что-то рассказывать без звука, ложусь на диван. Думаю о встрече с Алексом. Почему он вспомнил наш выпускной, почему решил встретиться со мной ночью? Потом вспоминаю, что не ответил Кате ни на один звонок, про белую машину во дворе и про телеграм-канал. В окне на фоне ярко-голубого неба снова пролетает самолет. И когда он равняется с солнцем, становится черным. Закрываю глаза и не чувствую себя спокойно.

Я встречаюсь с Катей у Патриков. Она идет навстречу и ест мороженое. Приблизившись, обнимает и целует в щеку.

– Хочешь перекусить или прогуляемся? – спрашивает она.

– Давай пройдемся, – отвечаю и пытаюсь всмотреться в глаза через очки, но не получается.

Мы движемся по Бронной в сторону Никитского бульвара, она машет рукой кому-то на открытой веранде кафе, а человек машет в ответ.

– Ну, рассказывай, – говорит она.

– Что именно?

– Что-что, как ты там вообще? Ни с кем не общаешься, никому не отвечаешь, – говорит она, откусывая мороженое.

– Там все не так, как здесь.

– Да понимаю, я там была, там прекрасно, – говорит Катя.

– Да обычно там на самом деле. Мне там хорошо, но иногда неуютно. Я чувствую, что я там не свой. И в этом университете, и на вечеринках. Как бы ни было там много знакомых, все по-другому

– Там просто нет нас, – говорит Катя.

– Да я и зависать перестал уже. Я могу там с кем-то встретиться, поужинать, но на всякие вечеринки редко хожу.

– Но ходишь, – посмеивается Катя.

– Редко.

– Но ходишь, – повторяет Катя, а я молчу.

Мы заходим в магазин за сигаретами. На кассе я узнаю продавщицу, которая, кажется, работала здесь всегда. Я прошу «Мальборо», она пристально смотрит на меня (мне кажется, она меня тоже вспомнила), потом пробивает пачку, и мы с Катей выходим. Я закуриваю.

– Почему ты перестал со всеми общаться? – спрашивает Катя. – Я же, когда прилетала, писала тебе. У тебя всегда «прочитано», но ты ни разу не ответил. Мы могли бы вот так же и там прогуляться. Съесть по хот-догу в Централ-парке или Брайант-парке. Я тебе писала каждый день, а ты вообще ничего. Ты и Свете ничего не ответил, когда она прилетела.

– Там все по-другому, – говорю снова и затягиваюсь сигаретой.

– Ладно, не буду тебя грузить. Не мое дело. Хорошо хоть, сейчас встретились, а то кто знает: может, вообще никогда больше не увидимся.

– Не говори так, тем более когда…

– Ты знаешь, – резко перебивает меня Катя, – трудно как-то все стало.

– Что ты имеешь в виду?

– Да вообще все. Мои родители практически не общаются.

– Это мне знакомо, поверь.

– И за этот год у моих знакомых не стало друзей, и от нас ушла Мира. – Катя ускоряет шаг. – Мне иногда кажется, что все как-то быстро живут, другому я не могу найти объяснения.

– Ну, Мира всегда у нас была самая спокойная, она никуда не торопилась, – говорю я.

Кате кто-то звонит, но она скидывает.

– Ага. Но кто-то подтолкнул.

– Подтолкнул к чему? – недоуменно спрашиваю я.

– Не знаю.

Мы выходим на Никитский бульвар и направляемся в сторону Арбата. Я иду и думаю над словами Кати, а потом пытаюсь прогнать эти мысли.

– Я с ней не общалась в последнее время, – говорит Катя, – как-то мы… как-то нас всех раскидало, как атомы, в разные стороны, после того как ты уехал. Объединяют теперь только социальные сети и похороны.

– А ты когда ее видела в последний раз? – спрашиваю я. – В смысле вживую?

– Весной. Я ее видела здесь недалеко, она гуляла с какой-то подругой. Мы даже поболтали. У нее взгляд был такой…

– Какой?

– Ну, не Мирин. Вспомни ее пронзительный взгляд – казалось, что у нее глаза-рентгены, что она видит тебя насквозь.

Это правда.

– А тут взгляд был как-то странный, русалочий, глаза будто стеклянные, ничего не выражали.

Я собираюсь сказать, что Алекс тоже ее видел, но не говорю, потому что не хочу, чтобы Катя знала, что я виделся с ним.

– Ты знаешь, что ее искали? Мира не появлялась дома два дня.

– А где она была все это время?

– На скамейке, – говорит Катя.

– В смысле – ее тело находилось два дня в этом дворике и никто не обращал внимания? – спрашиваю я, и мне становится немного страшно.

– Да.

– Пиздец… А что она вообще там делала? Они же давно уехали оттуда. Там вообще никого не осталось. Ну и это как бы не близко. Слушай, мне сегодня Юлька показывала какой-то телеграм-канал. Там было и про отца Миры.

– Я знаю, я читала. Да обычный трэшняк и сливы. Таких мало, что ли?

– Там еще фотография Миры была.

– Ну и что?

– Зачем ее выкладывать-то? Она-то при чем тут? Она же не какая-то там известная была… А ты как туда попала? Канал же вроде бы закрытый.

– Не помню, – отвечает Катя.

За время нашей прогулки Катя дважды скидывает звонок. Она рассказывает про то, как была в Лондоне на концерте Робби Уильямса и что он уже ей не очень нравится, потому что перестал выкладываться на сцене и одно шоу похоже на другое, как в Париже видела Тома Круза, снимавшегося в каком-то фильме, и как покупала траву у темнокожего полицейского. Когда Катя хочет свернуть в Малый Кисловский переулок, я останавливаю ее и прошу пойти дальше.

– Прости, я забыла, – говорит Катя и внимательно смотрит на дисплей телефона, на который приходит сообщение, – но мне в любом случае пора бежать.

Я смотрю на Катю, Катя смотрит на меня. Вдруг из Малого Кисловского дует ветер. Он обвивает платье около ее ног, треплет волосы, на миг волна волос закрывает ее лицо. Придерживая их рукой, она говорит:

– Может, Мира была там, потому, что там было спокойно?

– Они жили обычной жизнью, – говорю я, – не такой, как они живут… как она жила потом.

– Ну и что? Может, это и было лучшее время?

– Мы были совсем дети.

– Мы все хотим вернуться туда, где мы были счастливы, Андрей!

– Ты бы тогда куда хотела вернуться?

– На вечеринку к Свете, к бассейну. И…

– И что? – спрашиваю я.

– И не отпустить тебя! Пока!

Катя растворяется в переулке, по которому мне не хочется идти.

Ночью мне снится сон, в котором я стою напротив окна. Я смотрю на реку, по которой плывет трамвайчик, потом на раскачивающиеся деревья. Ветер усиливается, и деревья гнутся, одно ломается. Над дорогой пролетают куски металла и рекламные щиты. Я снова смотрю на реку и вижу, как людей ветром скидывает с трамвайчика и они исчезают в темной воде. Деревья ломаются друг за другом. Перед окном пролетает чье-то тело, потом еще одно, еще, еще. Внезапно со стороны реки к окну приближается еще одно тело в белой майке и синих джинсах. Я успеваю заметить тревогу на лице человека и даже принт на его майке. Тело бьется об окно с такой силой, что в секунду на стекле появляется паутинка из трещин, а голова человека напоминает мне гранат, на который кто-то наступил ногой. Я смотрю на размозженное лицо по ту сторону окна, и мной овладевает паника оттого, что оно мне кажется знакомым. Тело падает, оставляя на стекле красный след. В окне я вижу свое отражение. Просыпаюсь.

Машина отца ехала в сторону центра, а я все думал: почему же он пропустил поворот домой? Я открыл бутылку воды и сделал большой глоток, из колонок играла «Runaway Train» группы Soul Asylum. Сделал чуть погромче и надел очки… «So tired that I couldn’t even sleep, So many secrets I couldn’t keep».

…Почему-то мне казалось, что они меня от чего-то могут спасти… «…I’m in too deep there’s no way out, This time I have really led myself astray».

Кинул бутылку на пассажирское сиденье и проверил в бардачке сигареты. Машина отца прибавила ход, я надавил на газ. В кармане завибрировал телефон… «Can you help me remember how to smile?» Это была Катя.

– Да, Кать?

– Ты вернешься? – Ее голос заглушал шум вечеринки.

– Нет.

– Ну ведь еще рано.

– Я не вернусь, – ответил я и положил трубку.

Машина отца остановилась возле ресторана недалеко от Чистых прудов. Я быстро проехал дальше и встал впереди через три машины. Зачем-то надел капюшон и начал вглядываться в зеркало заднего вида. Я видел, как он поворачивается к кому-то на пассажирском сиденье. Я видел, как он смеется. Я видел, как он вышел из машины, надел пиджак, прошел к пассажирской двери. Я видел, как из его машины выходит женщина, и это была не мама. Как он обнял ее за талию и они вместе исчезли за дверью ресторана. Я почувствовал, как в районе груди стало очень горячо, я ощущал почти явственно, как этот жар поднимается вверх, мне казалось, что меня вот-вот стошнит. Потом мне показалось, что внутри что-то рушится. Что-то важное, что всегда было со мной все эти годы и чему последнее время я стал мало уделять внимания, просто забыл об этом. Я смотрел в зеркало заднего вида и не понимал, кто эта женщина, почему она рядом с отцом. Внезапно мне захотелось позвонить Юле и услышать ее голос.

– Але.

– Юль… Что… Что делаешь? – спросил я.

– Сижу дома. А ты где?

– Я… я… у Светы, Юль. Скоро приеду. А ты что делаешь?

– С подругами сижу, – ответила Юля, и на другом конце я услышал смех.

– А мама где?

– На эфире. Ты забыл?

– На эфире? – переспросил я и посмотрел на часы – почти десять.

– Ну да, она же при тебе говорила, что последний в этом сезоне.

Я снова посмотрел на часы.

– А папа?

– У него совещание, – ответила сестра.

– Какое совещание? – спросил я.

– Ну я не знаю какое. Что-то на работе случилось, срочно выехал. Я ему пять минут назад звонила, спрашивала, когда приедет, – ответила Юля.

– А он?

– Сказал, что приедет, как все разрулит. Я попросила купить сок. Маме не дозвониться – она выключает, когда ведет программу, сам знаешь.

– Я тоже скоро буду, выпьем чаю вместе, – сказал я с волнением.

– Хорошо, жду, – тихо сказала Юля.

Я положил трубку. Мне так мучительно захотелось оказаться рядом с Юлей, просто смотреть, как она что-то делает. Обнять ее и пролежать так до утра, но я остался сидеть в машине и ждать чего-то нехорошего, с чем никогда не сталкивался.

Я сижу один в своей комнате и смотрю на майку с подписью Ягра. Отец подарил, когда мне исполнилось шестнадцать. Размашистая подпись великого хоккеиста диагональю идет по цифре «68». Это джерси я хотел забрать в Штаты, но оставил здесь, подумав, что там таких полно. Потом я открываю ящики стола и смотрю содержимое. Достаю стопку каких-то тетрадей, пролистываю верхнюю. В ней лекции по политологии, зарубежной истории и одна по французскому. Когда я пролистываю следующую тетрадь, из нее сыплются на пол какие-то бумажки и фотография. На одном из листков записан чей-то номер, и я не могу вспомнить, при каких обстоятельствах записывал его и кому он может принадлежать. На фотографии мы с Алексом и Катей на какой-то вечеринке. Я что-то говорю на ухо Алексу, взгляд которого убит наркотиками или алкоголем, но он пытается вслушаться в мой голос. На нем майка с надписью: «Завтра не будет». Катя позирует в дурашливых очках, на ней красное летнее платье и в руке почему-то молоток. На заднем фоне люди, которых я не могу опознать. Мне хочется узнать, чей номер на той бумажке, и я набираю его. После нескольких гудков слышу мужской голос.

– Охуеть! – говорит он.

Я не понимаю, кто это, но говорю:

– А кто это?

На том конце повисает пауза, потом голос возвращается:

– Ты шутишь, что ли? Вписон.

– Когда? – спрашиваю я.

– Два года назад, блядь, – отвечает голос. – Два года.

Я хочу положить трубку, но голос внезапно говорит:

– Мне жаль, что Миры больше нет, старик. Она была какой-то грустной в последнее время.

Чувствую, как по моей спине пробегает холодок.

– Почему? – спрашиваю я.

– Потому, что она что-то понимала и знала, – отвечает голос.

– Что знала? – недоумеваю я.

– Что все скоро закончится, – холодно говорит голос.

– А что должно закончиться?

– Ты, Андрей, укуренный сейчас?

– Нет… нет.

– Тогда че глупые вопросы задаешь?

– Я… я не понимаю.

– Ну, когда-нибудь… поймешь и ты. Может быть.

– Что я должен понять?

– Зачем ты позвонил? Два года прошло.

– Я… просто… я не знаю, – говорю я.

Слышу на том конце холодный смех. До сих пор не понимаю, с кем говорю.

– Старик, – продолжает голос, – я не знаю, в каком ты сейчас состоянии, но просто знай: когда-то мы все были счастливы и нас сильнее любили, а может, мы просто были младше. Но это было тогда, а сейчас просто надо существовать, – говорит голос, – и ждать.

– Чего ждать? Я не понимаю ничего… Алло! Алло! – почти кричу, в ответ какое-то шуршание и помехи. Потом гудки.

Я записываю номер под именем «кто-то», чтобы пробить в мессенджерах, кто на аватарке. Номер не привязан ни к одному из аккаунтов. Когда я перезваниваю, оператор говорит: «Данный вид связи недоступен для абонента». Мне становится очень страшно, и я выхожу из комнаты в надежде, что страх дальше нее не последует.