Глава 4.

10 мая 2018

Гуанахуато, театр Хуарес

Агилар

– Не могу поверить, что ты настолько скучно оделся, что буквально не вписываешься в этот великолепный интерьер, – окинув меня нарочито оценивающим взглядом сверху-вниз, говорит Амадо, когда мы оказываемся в холле театра.

– Оставил сияние тебе, – ответив ему не менее скептическим взором, ухмыляюсь я.

Ну конечно. Его черный пиджак, отделанный золотом, против моего классического темно-синего. Про остальные детали молчу. Когда-нибудь Амадо поймет, что тряпки не самое важное в жизни. Хотя, признаться, я думал, это уже произойдет к его двадцати восьми годам. Поправляю в нагрудном кармане платок и пытаюсь сконцентрироваться на прибывающих зрителях, среди которых где-то тут должен ожидать Рауль Родригес.

Судя по медленно собирающейся толпе, будет аншлаг.

Проходим немного вглубь, и Амадо останавливается у афиши в золотистой рамке.

– Бо-о-онита³⁰! – но я не обращаю внимания ни на него, ни на его причитания, перешедшие после в восхваление каких-то там архитектурных решений и золотых вензелей.

По мне, театр как театр. Да, красиво. Да, позолота и бархат.

Достаю из кармана смартфон, планируя набрать Рауля, как вдруг все-таки замечаю его среди нарядных зрителей. Он машет рукой и пробирается к нам.

Рауль Родригес, низкорослый и довольный упитанный мужчина с идеально выбритыми щеками и вьющимися, как у меня, волосами, – кандидат в мэры Гуанахуато, который пару раз обращался за отмыванием доходов через драгоценные камни. Я знаю, чего он захочет сегодня: поддержки на выборах, которую я могу дать через своих знакомых в разных отраслях и горнодобывающего, и ювелирного бизнеса. А верхушка, тем самым, привлечет голоса простых избирателей, работающих и в шахтах, и в лабораториях по выращиванию камней, и в офисах, и в поставках. Гуанахуато был основан в тысяча пятьсот сорок шестом году вице-королем Антонио де Мендосой и назван «Королевские Шахты Гуанахуато»: голоса простых рабочих и шахтеров здесь в политике – превыше всего и по сей день.

Я же… тоже планирую кое-что забрать с сегодняшней встречи.

Взглянув на стоящего рядом Амадо, который все еще восхищенно озирается, коротко бросаю ему, пока Рауль идет в нашу сторону:

– Без всяких глупостей и комментариев невпопад. Говорить буду я.

– Да помню, помню, что я – лишь твое прекрасное приложение в этот вечер за неимением девушки, – язвительно отбивает Амадо, тут же приняв более серьезный вид, как только замечает Рауля.

Скрываю за кашлем смешок: как бы он не желал меня подколоть в этом вопросе, не получится. С женщинами у меня всегда было в порядке, но в последний год я сторонился длительных отношений.

Некогда…

– Агилар! – восклицает Родригес, сокративший до нас расстояние. – Рад встрече!

– Добрый вечер, Рауль, – протягиваю своему визави ладонь и представляю Амадо.

Они обмениваются короткими вежливыми приветствиями, и Рауль отдает нам билеты и программки.

– Пройдемте в ложу: у нас как раз есть время, чтобы решить все вопросы до того, как начнется представление.

– Конечно, – скупо улыбаюсь, и мы следуем по лестнице наверх.

Мирюсь с тем, что придется смотреть выступление. Лучше бы вернуться домой и запереться в кабинете: неприятностей и свершившихся напастей в делах столько, что дышат в спину. Заодно бы заново погрузиться в подготовленные юристами документы Азора перед скорым УДО, хоть я в этом ничего особо и не смыслю. Просто так становится как-то немного спокойнее.

– Надеюсь, вы предвкушаете «La Revolución» так же, как и я, – кряхтит Рауль, пропустив нас в ложу первыми, и я кидаю предупреждающий взгляд на Амадо.

Тот проводит пальцами по губам, как будто закрывает зип-пакет: мол, молчу, молчу. Зная его любовь ко всему творческому, может зацепиться языками с Родригесом, а я хочу побыстрее покончить с разговорами.

– Спасибо, что пригласил нас сегодня, – деловито отвечаю я, ловко съезжая с темы, и мы втроем усаживаемся в полумраке верхней ложи. Амадо садится позади меня, что-то тихо напевая себе под нос. – Но если ты не против и у нас как раз есть время, я бы предпочел обсудить не постановку, а текущие дела.

– Конечно-конечно, – важно надувшись, тут же отвечает Рауль и на всякий случай озирается. Вокруг, в соседних ложах открыто тянущегося вдаль балкона, который опоясывает сцену сверху, пока никого. – Я хочу обсудить с тобой предстоящие… выборы.

Бинго.

Расслабленно откидываюсь на стуле и коротко, одобрительно киваю. Рауль нервничает и постоянно озирается: несмотря на мою не такую уж и запятнанную – пока – криминалом репутацию, он слегка побаивается. И меня самого, и того, что нас могут увидеть вместе.

Меня это в целом устраивает: догадываюсь, какое могу производить впечатление. Но тогда… Зачем было назначать встречу на столь людном мероприятии, если я предлагал вип-комнату в ресторане?

Черт поймет этих переобувающихся политиков.

Рауль вынимает салфетки из кармана и принимается вытирать вспотевшее лицо, пока разъясняет мне, что к чему. Заканчивает как раз к моменту, когда свет постепенно приглушается, а шум зрителей в партере затихает.

– Мне потребуется ответная услуга, Рауль, – наклонившись немного ближе, чтобы не звучать слишком громко в воцарившейся тишине, прямо отвечаю я.

– Какая? – заинтересованно откликается он, взволнованно смотря то на занавешенную сцену, то на меня.

– У тебя есть связи в Веракрус, не так ли?

– Д-да.

– Помоги мне выяснить детали по одному дню, но так, чтобы об этом не узнал картель Дуарте. И считай, голоса у тебя в кармане.

Тьма полностью окутывает зрителей, а софиты направляют на сцену. Выжидающе наблюдаю за изменившимся в тенях лицом Рауля, от которого жду ответ, надеясь, что он поступит до того, как начнется музыка.

– Хм… Я попытаюсь, Агилар… Но ничего не обещаю.

– Тогда, – опускаю взгляд на брошюру, хотя в темноте уже ничего и не разглядеть, и нарочито тяжело вздыхаю. Затем поднимаю глаза на сцену, ощущая, как Рауль рядом завис в размышлениях: – Ничего не обещаю и я.

Гремят барабаны.

Слышу, как восторженно вздыхает Амадо сзади.

Представление начинается, и я мастерски делаю вид, что интересуюсь происходящим на сцене. На деле же отсчитываю про себя до десяти, прикидывая, на какой цифре Рауль передумает.

– Хорошо. Убедил. Разузнаю, что требуется, – сдается он на цифре семь моего внутреннего счета, и я скрываю торжествующую улыбку в полумраке.

– Вот и чудесно, – выдержав паузу, говорю тогда, когда музыка чуть затихает и на сцене появляются танцоры. – Тогда остальное обсудим после твоего «La Revolución».

Родригес стремительно кивает, и я замечаю, как он вцепляется в перила балкона и чуть ли не вываливается, настолько пристально смотрит за представлением.

Не знал, что он такой фанатичный знаток.

Я же достаю смартфон, понижаю яркость экрана и принимаюсь отвечать на письма. Не замечая, сколько так проходит времени, пока вокруг грохочет мощная торжественная музыка. В какой-то момент получаю толчок в бок от Амадо, о котором ненадолго забыл, углубившись в дела.

– Ты бы взглянул, сеньор Многозадачность, – насмешливо шепчет он, вытянув лицо в проходе между стульями. – Пропустишь то, о чем будешь жалеть.

Слышу похабные намеки в его голосе, но не оборачиваюсь. Рауль, не двигаясь, тоже поглощен спектаклем. Вздохнув, следую совету брата и блокирую смартфон. Посмотрю минут десять, ладно, потом уйду в коридор под каким-нибудь предлогом.

Поднимаю взгляд.

Секунда, другая…

Вижу на сцене девушек-танцовщиц, облаченных в национальные костюмы. У некоторых – патронташи через плечо. Воинственные кличи. Яркий грим. Эффектно.

Но вдруг…

Я замечаю ее.

Первое, что чувствую – как сердце как-то особенно тяжело осуществляет удар. Второе: тело каменеет, будто попало под чары.

В центре сцены в яростном и живом танце выступает девушка, чьи волосы кажутся темнее ночи в Соноре³¹. Даже с такого расстояния излучаемый танцовщицей пыл будто доносится волнами до нас. Отрывисто вздыхаю.

Чувствую себя так, будто и меня она затянула в показываемую историю, о которой я ничего не знаю. Ее движения то резки, то изящны, но каждое – с такой отдачей, что перехватывает дух.

Черт возьми…

Я и не замечаю, что до конца выступления больше не пытаюсь брать смартфон в руки. Что слегка приоткрываю рот, иногда забывая о нормальном дыхании. Что зрение сужается лишь до ее фигуры в красном платье, которое вспыхивает пламенем на каждом движении, и я больше не вижу никого. Ничего.

Кроме страстного танца.

Кроме нее самой…

***

Не нужно быть Нострадамусом, чтобы понять, почему Рауль привел нас на спектакль.

– Ариэла сегодня особенно прекрасна, – сквозь громкие овации и аплодисменты, к которым на автомате присоединяюсь и я, хлопая невпопад, потому что все еще завороженно смотрю на сцену, прорывается его нервный голос.

Вот и подтверждение.

Каждый кадр закончившегося танца углями тлеет во мне. Будто физически все еще чувствую исходящий жар, и дело совсем не в софитах вокруг нас.

Дело в ней.

– Знаешь ее? – тут же отзываюсь я, медленно опустив ладони, хотя все продолжают осыпать выступающих аплодисментами, поймав общий ритм.

Амадо сзади и вовсе кричит уже в третий раз: «Браво!» А я только и могу, что смотреть на единственную фигуру в ярчайшем красном, которая кланяется зрителям.

И чувствую, как внутри, словно желанный яд, распространяется забытое чувство – всепоглощающий интерес. Стремление узнать. Неведомый ранее азарт.

– Да, конечно! Ариэла Эрнандес, моя любимая солистка в этой постановке! – одобрительно кивает Рауль, чуть повернувшись ко мне, и я невольно хмурюсь, услышав восхищение в его тоне. – Нас когда-то на одном творческом вечере познакомили в Мехико. С тех пор мы с Ариэлой хорошие приятели.

Он, коротко улыбнувшись, чуть отступает от края ложи, и Амадо зачем-то пихает меня локтем: лишь в этот момент я чувствую, как расслабляются напрягшиеся мышцы лица и отпускаю вцепившиеся в красное дерево балкона ладони.

Надо же. Не заметил…

– У тебя такое выражение, будто ты сейчас его за что-то убьешь, – тихо посмеиваясь, говорит брат, наклонившись ко мне, и я бросаю задумчивый взгляд на Рауля, который углубился в свой смартфон. – Что, один спектакль – и перестал быть твоим партнером?

Нет, все, надеюсь, не настолько плохо, но Амадо буквально считал меня за секунды. Кривая отношения к Раулю медленно приближается к какой-то необоснованной неприязни. К чувству неясной конкуренции.

Идиот. С такими женщинами разве приятельствуют?

Их завоевывают. Присваивают себе. И боготворят.

– Не совсем, – не могу сдержать предвкушающей улыбки, вновь взглянув на сцену, и беспардонно подвинув брата за плечо в сторону, нетерпеливым тоном обращаюсь к Родригесу: – Эй, Рауль. Познакомишь нас со своей подругой?

Выражение его вспотевшего лица меняется: воодушевление исчезает. Я успеваю увидеть это даже в полумраке. Отлично. Пускай. На то и расчет.

– К… Конечно. Пойдемте, попрошу проход за кулисы.

Амадо давится смешком, будто разгадал все мои намерения наперед, и, откашлявшись, идет к выходу, где застыл Рауль; я же напоследок смотрю на танцоров сверху, еще несколько раз хлопнув ладонями в постепенно угасающих общих аплодисментах.

Фигура в красном платье еще раз кланяется и в гордом жесте приподнимает голову: на короткое мгновение даже кажется, что мы встречаемся взглядами на таком расстоянии.

Ариэла, значит.

Что ж.

Посмотрим…

***

Следуем за Родригесом к кулисам. На несколько секунд он притормаживает рядом с сотрудником театра и перебрасывается с ним парой слов.

Амадо не скрывает ехидства:

– Святые угодники и кто-то там еще, у тебя слишком довольное лицо победителя, хотя ты с ней еще даже не знаком. Вдруг она вблизи страшненькая, и это все грим да свет?

– А у тебя лицо фанатика, сходящего с ума по одним лишь декорациям и костюмам.

– Получается, вместо голых моделей тебя интересуют одетые танцовщицы?

– Еще слово, и я…

Договорить не выходит: Рауль подзывает нас к себе, и мы, умолкнув, проходим дальше в мрак коридора.

В закулисье сразу чувствуется легкий запах краски и масла. Стены украшают фотографии: судя по всему, с разных прошлых спектаклей. На некоторых даже в этом освещении видны оставленные автографы. В углу замечаю старый рояль – явно давний свидетель репетиций и творческих мук.

Мы следуем за Раулем, обходя разномастные коробки и оборудование. Даже после выступления здесь царит суета: страшно представить, как она выглядит до начала. Кто-то уносит реквизит, кто-то носится с костюмами, а двое работников чуть не сшибают зазевавшемуся Амадо, залипшему на каких-то рулонах ткани, голову.

Невольно распрямляю спину и, на всякий случай, беру братца под локоть. Решаю продолжить нашу словесную баталию, пока Рауль впереди и не слышит:

– Только попробуй что-либо с ней…

– У меня исключительно художественный интерес, – в сдающемся жесте моментально поднимает ладони Амадо, но я-то вижу этот дьявольский блеск в глазах: наверняка, в моих такой же.

– Я предупредил, – хладнокровно говорю я, шутливо сжав его локоть.

– Понял, понял, амиго, – игриво виляет он бровями в ответ и добавляет: – Почему-то уверен, что я – не ее целевая аудитория.

Скептически поджимаю губы, представляя, какой допрос он устроит мне дома. Он лукаво улыбается и тянет:

– Ты посмотри, как поплы-ы-ыл…

С удовольствием бы отвесил Амадо чисто братский подзатыльник, но мы останавливаемся рядом с темной дверью, и Рауль стучится. Замираю, ощущая прилив энергии и решимости.

И через мгновение вижу ее.

– Ариэла, дорогая!

– Рауль!

Как только втроем неспешно заходим внутрь просторной гримерной, она встает из-за столика с лампами навстречу Родригесу. Остаюсь стоять у распахнутой двери: мимо юркают еще две танцовщицы, одарив нас любопытствующими взглядами, и оставляют с Ариэлой наедине.

Амадо прав.

Черт, он прав…

Мне не нужно и нескольких секунд, чтобы понять: я пропал.

Влип по полной.

Несмотря на слишком яркий сценический грим, полотенце на тонкой шее и покрытый испариной лоб, растрепанные черные волосы и все еще наличие костюма – наваждение, охватившее меня в ложе, не просто не спадает. Оно усиливается, накрыв доверху.

Ариэла Эрнандес не только безумно красива. Она чертовски притягательна. От ее тела исходит затопляющая женственная энергетика: сама того не зная, еще даже не смотря в мою сторону, она завладела мной полностью.

Я был готов к такому и не был одновременно. Остается надеяться, что не выгляжу, как мальчишка, впервые увидевший обнаженную девушку в журнале…

Ариэла с улыбкой долго обнимает Родригеса. Нутро слегка неприятно тянет, но я одергиваю себя. Пока рано делать выводы о степени их близости.

Тщательно стараюсь долго не зацикливаться взглядом на ее фигуре: танцевальный костюм выделяет талию, грудь, руки. Одновременно не раскрывает, сохраняет целомудренность, но при этом заводит воображение.

Надо собраться.

Черт возьми, Кальясо, соберись…