Глава 3

9 мая 2018

Пуэрто-Вальярта

Габриэла

Федеральная трасса 200 вдоль Тихоокеанского побережья, наконец, дает мне немного передышки после всех этих пробок в Пуэрто-Вальярте. Город сегодня был, как всегда, оживлен – туристы, суета, светофоры, бесконечные повороты по узким улочкам… А ведь еще даже не начался туристический сезон. Будь моя воля, я бы уехала и не возвращалась туда, но к северу от этого ненавистного уголка вечного праздника отдыхающих находится причина, по которой не могу просто вычеркнуть этот городишко из жизни.

Зато как только выезжаешь из него на окраину Марина-Вальярты²⁶, все меняется. Дорога раскрывается – широкая, ровная, как будто ведет не просто вдоль побережья, а сквозь время. Невольно вспоминаю, с каким удовольствием уезжала в Мехико в восемнадцать, когда прошла конкурс на поступление в Национальную школу народного танца²⁷. С каким наслаждением сбегала из этого туристического городка, в котором, по воле отца, мы с матерью и братом должны были превратиться в призраков – молчаливых и невидимых.

В «Школе», сменив обстановку, вкусив другую, уже свою жизнь, я наконец, смогла гореть. И это был опьяняющий глоток свободы после восемнадцати лет пряток.

Тогда я поняла, что было и есть что-то мерзкое, что-то издевательское, какая-то чертова злобная ирония в том, что нам велели жить тихо в городе, кишащем туристами, которым дано право приезжать, уезжать и жить, как вздумается, пока матери приходилось отчитываться за каждый шаг, а в затылок дышали «цепные псы» отца, следящие за нами и готовые убить любого.

Думаю об этом и чувствую, как гнев рвется изнутри с той же яростью, что и тогда. Десять лет. Почти целое проклятое десятилетие. А он все здесь – не угас, не остыл. Живет во мне, как зараза, как токсин, отравивший кровь.

Но сейчас не время.

Делаю резкий вдох. Не для спокойствия, а чтобы сдержаться. Чтобы не взорваться. Не убить себя своим же собственным ядом.

Делаю более спокойный выдох.

Слева – океан, то лазурный, то темно-серый, в зависимости от света. Справа – зеленые склоны, покрытые сухими кустарниками и кактусами.

Ветер врывается в салон, пахнет солью и пылью. Музыка тихо играет на фоне, но я ее почти не слышу – слушаю дорогу. Ее ритм. Шум шин по асфальту, редкие гудки, мотоцикл, который пролетает мимо. Здесь нет излишней суеты. Не надо ждать, пока турист перейдет дорогу с коктейлем в руке. Не спасение, конечно, но хотя бы передышка.

А она мне нужна. Поскольку через пятнадцать минут я оказываюсь в пункте назначения: частном медицинском центре, обосновавшемся у подножия холмов, за густой зеленью пальм и кактусов.

Все здесь в тон: чистые линии белых стен, светлые двери, одежда персонала. Но главное: тишина, не нарушаемая ни сиренами, ни криками.

Мои действия доведены до автоматизма: парковка, несколько секунд с закрытыми глазами. Вдох. Выдох. Попытка сбросить гнев, как старую кожу. Секунда, другая, и на меня в зеркало смотрит лицо, готовое к встрече. Выхожу. Спина прямая. Взгляд – спокойный. Ни следа бури, что бушует внутри.

Оказавшись в центре, перекидываюсь парой слов с администратором за стойкой: сегодня там Мария. И без проблем иду к жилому корпусу. Нахожу нужную дверь. И, как всегда, прежде чем постучать, на мгновение замираю, глядя на табличку с именем: «Хавьер Сальсеро». И пусть я делала так сотни раз, меня все еще постоянно сковывает легкий страх от мысли, что я почувствую сегодня, когда увижу брата.

Синдром Аспергера²⁸ ему поставили в четыре года, мне же было месяцев десять. Я не знаю времени, когда он был «как все». Для меня его особенности были нормой. Но чем старше я становилась, тем яснее видела: мир не делал для него поблажек. Хавьер не вписывался. Никогда. Нигде. И это причиняло боль.

Его обижали дети, из-за чего он все время проводил с няней или в специальных центрах.

От него откупился собственный отец.

А мама… Знаю, она любит его всем сердцем. Но любви не всегда хватает. Она устала. Очень. И за это я ее не виню. Понимаю – это тяжело.

Подношу руку к двери, сжимаю кулак. Готовлюсь постучать. И в этот миг спрашиваю себя, будто бы это реально поможет мне подготовиться: что именно сегодня?

Прилив нежности? Горечь от мысли, что его жизнь проходит в стенах этого центра, в ритуалах и расписании? Или раздражение, когда он снова начнет с мучительной точностью описывать, как вчера заваривали чай?

Стучу.

И в очередной раз понимаю: я не виню мать за то, что ей нужны были передышки, и она пользовалась теми возможностями, которые у нее были. Каждому нужен выход.

Но я виню ее за то, что она позволила отцу стереть Хавьера. Не сражалась. Не сказала: «Это твой сын. Он имеет право на уважение. На место в этой семье».

Захожу. Хавьер даже не оглядывается. Сидит на корточках у террариума и внимательно наблюдает. В светлой футболке и шортах он почти сливается со стенами комнаты. Только черные кучерявые волосы, густые, необузданные, выдают его. Пора бы его подстричь. Но, конечно, он не даст. Для него парикмахер – враг. Второй после шумных лифтов.

– Привет, Хави, – здороваюсь, подходя ближе.

Он не отвечает.

Его взгляд прикован к этой проклятой среднеазиатской черепахе – серой, медлительной, с панцирем, будто выкованным для древнего рыцаря. Ради нее пришлось пойти на сделку с администрацией и сделать пожертвование, чтобы они закрыли глаза на питомца. Я же теперь знаю о ней все: от оптимальной температуры в террариуме до точного количества листьев салата в день. Потому что Хавьер повторяет. Каждый раз. С одинаковой интонацией. С одинаковой точностью.

И я слушаю, понимая, что это, наверное, крайне важно в его «особом внутреннем мире» – как пишут авторы книг, которые я прочла вдоль и поперек. И надеюсь, что когда-нибудь эти знания помогут лучше его понять.

– Привет, – наконец здоровается Хавьер.

Улыбаюсь ему и присаживаюсь рядом, на пол. Не пытаюсь обнять, не трогаю. Просто сижу. В его пространстве. По его правилам.

– Как она сегодня? – спрашиваю, глядя на все еще безымянную черепаху. За три года Хавьер так и не дал ей имя.

– Температура 28,4. Влажность в норме. Сегодня съела один лист салата и дольку огурца. На этой неделе еще не было огурца. Не пила после 2:32, – без запинки отвечает он, как будто зачитывает отчет.

Киваю, будто это самая естественная в мире беседа.

– Хорошая черепаха, – говорю, глядя в глаза Хавьера. Его взгляд спокойный, ясный. А глаза очень похожи на отца: темные, с пушистыми ресницами.

И в этот момент ненависть к отцу вспыхивает с новой силой.

Он даже не знает, что эта чертова черепаха – все для Хавьера в этих стенах.

Не знает, как он может часами сидеть и следить за каждым ее движением.

Не знает, потому что ему плевать.

Потому что он стер нас.

Стер его.

Словно сын, который не вписался в его представление о «нормальной сильной семье», просто перестал существовать.

Но сейчас не время.

Резко вдыхаю, чтобы подавить то, что рвется наружу: крик, желание разнести все к чертовой матери. В такие моменты даже радуюсь, что брату тяжело считывать чужие эмоции, и продолжаю, спрашивая нечто более важное:

– Послушай, Хави. Помнишь, я говорила, что у меня начинается новый сезон?

– Да, – сразу отвечает он. – Ты обещала заехать перед ним. И заехала.

– Спасибо, что помнишь, – благодарю я. – Просто хочу напомнить, что какое-то время стану реже приезжать. Будем общаться снова по видеосвязи.

Он не отвечает. Только пальцы его правой руки начинают чуть покачиваться на колене. Ритм, который я знаю. Тревога.

– Какое время? – спрашивает он.

– Послезавтра у меня выступление. Большой вечер. В Гуанахуато.

Он кивает.

– Но я постараюсь приехать на следующий день. После премьеры у меня будут выходные. И к тебе собирается мама. Не забудь поздравить ее в субботу с днем Матери.

Еще мгновение, и Хавьер смотрит на меня. Не в упор, но достаточно, чтобы чувствовать, как его напрягает слово «постараюсь».

– Хорошо.

Он не уточняет. Ничего не спрашивает. Просто принимает.

Но я вижу, как его пальцы замедляют покачивание. Тревога не исчезает, но немного стихает. Хавьер доверяет мне, и это радует. В настоящем это самое важное.

Минуты тишины идут. Я так и сижу рядом. Тоже молчу. Смотрю на черепаху, которая просто лежит, не обращая на нас внимания.

– Ты будешь танцевать в красном? – вдруг спрашивает Хавьер, не отрывая взгляда от террариума.

– Не только, – с улыбкой отвечаю я. – Моя партия «Аделита»²⁹. Куртка будет красная. Еще юбка-брюки. И высокие сапоги. Одежда будет красного, черного, белого и цвета хаки. А потом будет красное платье. В финале, как метафора жертвы, любви и борьбы.

Хавьер молчит. Потом, не спеша, произносит:

– Красный – хороший цвет. Он виден издалека.

– Да. Мне тоже нравится.

– Ты будешь в центре?

– Да, Хави. Я – ведущая.

– Я помню. Мы с мамой смотрели видео. Ты хорошо танцуешь.

– Спасибо, – искренне благодарю я, зная, сколько сил ему стоит этот диалог. Сколько внутренних усилий он прикладывает, чтобы выйти из своего мира для меня.– Ты очень внимательный, Хави.

На это он не отвечает.

Не кивает.

Просто медленно возвращается к террариуму, к своей черепахе, к ритму, который понятен только ему.

А я сижу рядом.

Молчу.

Снова.

Как сотни раз до этого.

Ценя эти моменты, но и ненавидя боль, которую эти встречи наносят.

***

10 мая 2018

Гуанахуато

Возвращение в Гуанахуато каждый раз вызывает у меня противоречивые ощущения. Это город, где поженились мои родители, где родился Хавьер, где, по первоначальному замыслу, должна была пройти и моя жизнь. С одной стороны, он связан со мной семейной историей, с другой – я чувствую себя здесь скорее гостьей, которая знает о нем лишь от других людей. Гуанахуато будто бы одновременно мой и не мой. И это все еще сбивает меня с толку.

Невольно, идя по его улочкам, я представляю, какой могла быть моя жизнь тут, если бы отец не потребовал уехать. У меня, наверное, была бы своя квартира, а не съемная на Ла Альенда. Но, наверное, я бы сейчас не шла в театр Хуареса на репетицию. Мама всегда поддерживала мое увлечение, помогала с подготовкой к выступлениям, тратила время и деньги. Отец же не придавал этому значения, пока хобби не стало претендовать на карьеру.

К тому времени, как он попытался вмешаться, его влияние на мои решения уже было минимальным. К счастью, уже тогда он потерял право даже просто советовать мне.

Я радуюсь, что решила пройтись до театра пешком. Расстояние небольшое – как раз чтобы не устать перед репетицией. А мне нужно это время, нужно пройтись по городу, рассмотреть его детали: выщербленные камни мостовой, балконы, увитые цветами, услышать разговоры прохожих. Будто бы в этих улочках, в архитектуре, в самой атмосфере я смогу увидеть историю той жизни, которую могла бы прожить, но не прожила.

Иду по узким каменным улочкам, спускающимся к центру. Воздух пахнет пылью, жареными специями из уличной лавки и легким ароматом цветов. И вот он – Театр Хуареса. Пыльно-розовый с оттенками терракотового, строгий. Колонны из белого камня обрамляют фасад. Два бронзовых льва сидят по разные стороны лестницы, будто бы стражи. На миг останавливаюсь у подножия ступенек. Представляю, как театр будет выглядеть вечером: в теплом свете прожекторов, принимая гостей. И от этого захватывает дух.

Без спешки поднимаюсь, захожу внутрь и сразу вижу афишу с моей фотографией. Я – в красном платье, стою спиной, оглядываясь через плечо, рядом со мной труппа в костюмах сольдадеров. Опускаю взгляд на название балета «La Revolución», а потом на свое имя на афише – Ариэла Эрнандес.

Имя. Так меня называет мать, поэтому я и выбрала его для псевдонима. В благодарность за всю ее помощь и поддержку.

Фамилия – одна из самых распространенных, как юношеская попытка послать отца. В конце концов, раз он хотел сделать из своей семьи призраков, то и фамилия не должна быть говорящей. А наша в определенных кругах могла сказать многое.

Может, поэтому я и сделала успешную карьеру, рассказывая чужие истории в танце? Когда к своей столько вопросов, а сама ты постоянно хочешь то сбежать от прошлого, то принять его, начинаешь хвататься за все возможные судьбы, жадно впитываешь всю информацию, эмоции, ища ответы и подсказки, чтобы разобраться в себе.

– Ари? Привет, – голос Рамоны выводит меня из задумчивости.

Она бросает взгляд на афишу, улыбается теплой, искренней улыбкой, без тени зависти.

– Ты на ней – настоящая красотка. Понимаю, можно стоять и смотреть часами, но, может, пойдем уже на репетицию? – с легкой иронией добавляет она, и мы обе смеемся. Я даже немного расслабляюсь. Рамона одна из немногих в моей жизни, кто потянет на звание подруги. И она права. Я киваю ей, поправляю спортивную сумку и иду. Время возвращаться в ритм.

***

Сцена Театра Хуареса подо мной твердая, чуть теплая от прожекторов. Воздух густой, пропитан запахом пота и лака для обуви. За кулисами тишина. Мы не шумим. Не разговариваем. Мы уже в образе.

И уже немного устали.

– Последний прогон, – говорит Алехандра, наш режиссер. – Финал.

Все взгляды тут же переключаются на меня. Киваю, давая понять, что готова. Звучит первый аккорд – глубокий удар барабана. Я стою спиной к залу, в красной юбке поверх боди. Ткань развевается при малейшем движении и напоминает мне пламя. Вспоминаю платье, которое надену вечером. Это не просто костюм. Это – память. О тех, кто шел вперед, несмотря на страх. О тех, кого стирали жестче, чем меня.

Поворот. Медленный, как воспоминание. Руки вверх, будто держу знамя, которое никто не осмелился поднять. Музыка нарастает. Ритм как сердцебиение армии. Начинаю двигаться. Не танец. Шаг. За шагом. Как по полю боя.

Мои движения не изящные, а жесткие, резкие, точные. Это не романтика. Это – памятник. Каждый прыжок – выстрел. Каждый поворот – как поворот судьбы. Я – не танцовщица. Я – свидетельница.

В финале – соло. Я одна. Зал погружен во тьму. Только луч света, как цепь патронов, ложится на сцену. Падаю на колени. Не от боли. От скорби. Потом медленно встаю, поднимаю руку и раскрываю ладонь. Как будто отпускаю кого-то. Или прощаю.

Последний аккорд. Замираю. Грудь тяжелая. Дышу глубоко. Не от усталости. От наполненности.

– Стоп, – командует Алехандра. – Ариэла, это было… мощно. Как всегда.

Опускаю руки. Не улыбаюсь. Возвращаюсь в реальность.

Это не просто репетиция.

Каждый мой танец – дань памяти.

За Хавьера, которого никто не видит.

За мать, которая молчала.

За отца, который причинил всем нам столько боли.

За себя – ту, что выжила и вырвалась из замкнутого круга безмолвия.

– Спасибо, – благодарю я и тянусь за бутылкой.

Вода утоляет жажду, но не гасит эмоции. В последнее время я слишком много думаю. Фантом отца на каждой встрече с Хавьером, узкие улочки Гуанахуато, по которым я когда-то должна была ходить как дома.

И эта смесь чувств из гнева, боли, тоски, даже странной привязанности к тому, что было уничтожено, пугает меня.

Не потому, что я не могу с ней справиться.

А потому, что даже не хочу бороться.

Словно какой-то акт самоуничтожения: сгореть дотла, чтобы потом возродиться вновь.

***

После репетиции напряжение не отпускает. Наоборот, заставляет гореть ярче. Сижу в гримерке, одна. Свет над зеркалом резкий, но я не отвожу взгляд.

Первый акт «La Revolución».

Напоминаю себе, что я – Аделита.

Женщина, которая прошла через многое. И сейчас должна об этом рассказать без слов.

Поправляю грим: тени под скулами – чтобы лицо стало жестче, резче, как будто высечено из камня. Черная подводка – четкая, без дрожи. Красная помада – последний штрих. Наношу ее медленно, настраиваясь на танец.

Потом – костюм.

Красная куртка с позолоченными пуговицами, пояс с имитацией патронов, юбка-брюки цвета хаки. Обувь – сапоги до середины икры, начищенные до блеска. Каждая деталь – не украшение, а символ. Запах лака, косметики, дезодоранта – все смешивается, но я стараюсь абстрагироваться.

В голове – ритм барабанов, шаги, крики, которых нет.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, медленный, до предела. Выдыхаю, будто сбрасываю с плеч все, что было до этой секунды. Встаю. Тихо, уверенно пробираюсь на сцену.

Кулисы разделяют меня и зрителей, но я слышу шум в зале, чувствую энергию людей, и эта мощь проникает в каждую клеточку. Встаю на свою метку, жду команду режиссера, и в ожидании, пока кулисы поднимут, понимаю: огонь во мне не просто горит. Он рвется наружу. И сегодня я заставлю каждого зрителя гореть вместе с собой.