И много позже, когда она уж и думать о том дне забыла, я напомнила ей о данном мне обещании. Велеслава – делать нечего – поведала историю про несчастных любовников. Про частые их встречи, про зависть, что их сгубила, про языки злые и предательство.

– Так то муж ее выдал их? – спросила я.

– Строгого нрава был человек. Помер через год, как жену забили. Не стало ему счастья. А погляди-ка на остальных – кто утоп, кто погорел, а кто добра лишился. Сбылось проклятие Любавы.

– Если по закону, так выходит, что Любаву заслуженно наказали?

– Есть людской суд, а есть и такой, что выше его. Можно ведь и разумом, а можно сердцем, жалостью и прощением. Ясно, милая?

– Ясно. Тогда буду сердцем думать. Выходит, так по справедливости?

– Выходит, что так. Да только в жизни всякое случается, тут на все случаи не угадаешь. Живи по чести. Вот что самое главное.

Так что же теперь? Жить по чести означало послушаться отца и дать согласие Владару? Я не могла ответить.

Достала солнечного цвета платье и надела его. К нему у меня были сережки янтарные и бусы, но мне вовсе не хотелось наряжаться для жениха. Посмотрела в зеркало, а глаза – грустные. И легкая морщинка посреди черных бровей. Сколько морщинок появится, как с Владаром заживу?

Пока косу заплетала, о матери думала. И о том, как мне мой сундучок заветный спрятать. Заберет меня Владар, а отец себе Оляну позовет, и негде мне станет богатство хранить. Пускай пока под половицей останется, а там придумаю.

Выглянула в окно и вздохнула. Забилось сердце тяжело. Идут. Я метнулась от окна к зеркалу, осмотрела себя и перевернула его обратной стороной, положив на стол. Нет нужды красоваться и любезничать. Кабы шла к столбу за наказанием, и то не горевала так, не убивалась.

В передней вышла навстречу гостю. Без улыбки и радости, только поклон отвесила. Отец смотрел с прищуром, как Владару мед наливала и угощение на стол ставила. На сей раз ничего не пролила, не испортила. Двигалась, как кукла соломенная, без жизни и тепла человеческого.

Отец ничего не приметил, только доволен остался, что исправно все сделала и молчала, как полагается. А Владар стакан за стаканом мед пил и с меня не сводил пристального взгляда. Наконец, уже с виду хмельной, он обратился ко мне со словами:

– Не сердись, коли напугал, красавица. Не было у меня злого умысла. Вижу теперь, что хозяйка ты отменная. Будешь мне хорошей женой, Марешка, а я не обижу и все для тебя сделаю. Только согласия твоего хочу. Пойдешь за меня?

Спрашивал, точно ответа не знал. Видно же, что уж оговорено у них с отцом. Но раз уж спросил, придется ответ держать. Отец же смотрел так, что по лицу его могла прочитать мысли: пусть только скажет «нет», так и с места не сойдет.

А что мне? Деваться некуда.

– Пойду… – ответила несмело, а у самой коленки затряслись.

– Вот и славно, – отец даже не дал мне договорить. – Будешь мужа уважать и любить, а он такой, что в долгу не останется. Верно? – и расхохотался. А сам меду подливает себе и Владару. И голос дрогнул. Неужто боялся, что в последний миг откажусь?

Владар выпил стакан одним разом и поставил на стол.

– Верно. Завтра пригоню стадо, как обещал. За твою дочь сто таких стад отдал бы, не жалея.

– Слыхала, Марешка, что жених говорит? Кланяйся за честь великую. И благодари за милости.

Поклонилась, зашептала слова благодарности, но будто не мои это слова, словно чужой вместо меня заговорил. Владар смущенно замахал руками на отца:

– Полно уж! За слова свои ответ держу. И от них не отказываюсь. Быть свадьбе осенью?

– Еще как быть! – батюшка звонко хлопнул себя по ноге. – Сыграем свадебку, да такую, что народ разгуляется и долго еще будут помнить, как кузнец женился.

Я тихо стояла в сторонке, думая о своей погибели. Сейчас самое начало лета, но оно быстро пролетит. До осени уж и рукой подать. Хотелось упасть на пол, рыдая от горя, но я слушала, как отец с женихом друг перед другом хвалились, что обещали и рассуждали о судьбе моей, будто она не мне принадлежала.

– Ну, – отец тяжело поднялся с лавки, – побеседуй с женихом. Я рядышком покараулю, он тебе лиха не учинит. Пора узнать друг дружку поближе.

Он вышел на крыльцо, уселся там, а дверь оставил неприкрытой. Ноги у меня будто приросли к тому месту, где стояла. Посмотреть на жениха было невмоготу. Меду хмельного бы выпила, может и храбрости бы прибавилось, но одолела меня лишь тоска смертная и боязнь. Владар приблизился сам, неожиданно протрезвев, будто не осушил полбочонка меда.

– Марешка… Краса…

На сей раз он оказался так близко, что я ощутила исходившее от него тепло. Каким же огромным и сильным он был! Невольно подняла голову и наткнулась взглядом на его взволнованное лицо. Какие-то потаенные мысли бродили в его голове, а мощная грудь вздымалась и опускалась, точно кузнечные меха.

– Ты не бойся меня только, – хрипло заговорил Владар, – я тебя не обижу. Вот посмотришь, как мы заживем с тобой, красивая моя, ненаглядная. Думаешь, мне от тебя стряпни надобно? Или умения прясть? Я как понял, что ты совсем другая, совсем не как наши девки, покой потерял. И то манит в тебе, слышишь меня, не знаю, в чем дело. Ты для меня как дева лесная. И правду отцу твоему сказал, без лести какой или пустословия, что отдал бы за тебя все стада богатые и камни самоцветные. Всей деревни нашей бы не пожалел! Что молчишь? Не люб тебе совсем?

Мне бы с благодарностью к нему отнестись, за слова сердечные, но язык будто онемел во рту. Все глядела искоса на его руки, похожие на стволы вековых деревьев: в крупных, вздымающихся из-под кожи жилах неслась буйная кровь. Будто огонь из кузницы поселился в самом Владаре. Зимой он без шубы и меха мог разгуливать, в одной рубашке. Разве что накидывал на широкие плечи лоскут какой, от которого сама бы не согрелась в мороз. Его могучие руки потянулись ко мне, а я отшатнулась к печи, наткнувшись спиной на каменный выступ.

– Не знаю тебя вовсе, – наконец произнесла тихо. – Всем хорош на зависть. Не к чему и придраться, вот что отвечу, кузнец. И дело свое знаешь. Только не вижу, как заживем с тобой. О другом мои мысли.

Сказала, а потом спохватилась, видя, как лицо Владара помрачнело.

– О другом? – проревел. – Это еще о ком? Назови – недругом станет мне тотчас. Коли не отстанет от тебя подобру-поздорову, поговорю с ним сам!

– Нет, не о том подумал ты, – чуть было не схватила его за руку. – Хотела сказать, что не помышляла о замужестве вовсе. Не люб мне здесь никто.

У кузнеца глаза на лоб полезли.

– Как ты жить надумала, краса? С отцом до кончины своей? Не доводилось еще слышать такого от девицы молодой. Замужем-то оно надежней. Всякой жене заступник нужен. А ты вон какая слабая и тонкая, любой обидит. А я тебя в обиду не дам и сам не обижу!

В речах Владара был смысл. Одинокой девушке трудно бы пришлось с помыслами о науках и мечтах о путешествиях. Да и как и выбраться отсюда? У кого искать поддержки? А если согласие сейчас дать, то можно и кузнеца надоумить, что засиделись мы на одном месте в лесах дремучих, пора иного счастья где-то еще поискать. Я в задумчивости уселась на лавку, пока Владар в ожидании смотрел на меня.

– Ежели дам согласие на свадьбу, пообещаешь, что не станешь меня домом неволить и порядками нашими? – сказала, а у самой голос задрожал.

Владар изумился. Запустил пятерню в кудри белокурые, размышляя.

– Чем же тогда займешься, Марешка, если не домом и мужем? – в тоне его прозвучала обида и недоверие, но видя, как я сжала губы и нахмурилась, тут же прибавил:

– Люди все примечают. Станут про тебя дурное говорить, а я ничего с этим не поделаю, если оно правдой обернется. Не желаю, чтобы о тебе дурное говорили, потому как люба ты мне. И не вообразишь, как люба! Так бы и глядел в глаза твои волшебные…

А сам придвигался ближе и ближе, глядя, как кот на миску с рыбой. Почуяла, что не выйдет у нас разговора серьезного и путного, пока Владар только об объятиях думает да о глазах моих. А потом не добьешься, чтобы послушал. Станет покрикивать да своей удалью молодецкой щеголять: знай, мол, жена место у печи, да помалкивай. Я хоть и не была замужем, но какая-то мудрость тайная, о какой даже и не знала, у меня причудливо появилась.

– Ты, кузнец, погоди, – начала я осторожно. – Батюшка обещал отдать меня по осени, но ты сам подумай. Хозяйка я плохая, готовить не обучена. Как мать померла, так с отцом и мучаемся стряпней. Шить и вышивать – что дрова рубить, не под силу. За скотиной ходить да песни петь, вот и все способности.

«А еще книги читать да стихи складывать», – так и просилось наружу. Но я пока язык попридержала. До поры до времени кузнец ни о чем не догадается. А блеснуть умением хотелось из досады женской, что хоть и не хозяйка, зато ученая. Да и готовить умела отменно. Только портила нарочно стряпню, чтобы неповадно женихам было. Чего только о себе не придумаешь, лишь бы мечтания правдой стали. Может, еще и кузнеца отпугну, коли постараюсь.

Но Владар был упрям. Не знаю, чего ему вздумалось. Будто не замечал моих слов, будто не слышал ничего от соседей, а сам не давился горько-соленой ягодной настойкой. Все-то ему мало! По нему видно, что он как раз о «крысином пироге» вспомнил, аж перекосило бедного.

Владар хмыкнул и ответил:

– Не скажу, что не права. Да только никто мне не мил, как ты. Сам по хозяйству управлялся, так что и теперь стану, ежели совсем тебе трудно будет. Лишь бы ты жила со мной. Не хочу иного счастья. Вот сидишь ты рядышком, так мне будто солнце душу греет. И ручки у тебя такие маленькие, белые, так бы и держал в своих всю жизнь. Подари мне поцелуй один, краса, подари зарок свадебный… только один…

Сказал, а от самого прямо жар пошел огненный. Аж затрясся весь, как лист на ветру. Его ударить – что гору огромную. Горе ничего не сделается, только руки отобьешь. Против такого силищу нужно иметь необъятную. Как с таким совладать, коли рассердится? Хуже зверя станет. Разве только смирением его покорить. Едва приобнял меня ручищей и к щеке потянулся, я слабой прикинулась, слезу выдавила:

– Как же можно, Владар-кузнец? На беззащитную девку кидаешься. Остынь до осени. Не велены нам вольности всякие, опомнись!

А глаза его уже не ледяные, а темные. И разума в них нет. Будто в глаза волку заглянула. Одно дикое в них и безумное, чего не видела до сих пор. Так близко ко мне наклонился, что увидела себя в его глазах – испуганную. Да хорошо, что батюшка на крыльце сидел. Видно, почуял что, сам зашел в дом и закашлял громко. Владар нехотя отступил, гася тот огонь темный, что привел меня в замешательство. Я думала, отец отчитает кузнеца, но он промолчал и только проговорил:

– Видно, слажено у вас! Значит, сыграем осенью свадебку. И все же, Владар, обожди. Тут недолго осталось.

Они хлопнули по рукам, отец поднес Владару еще медовой, а меня на другую половину дома отправил. Уходя, мельком глянула на кузнеца. Он опрокидывал один стакан за другим, будто пил не дурманящий хмель, а воду из ручья. Отец уж изрядно охмелел, и язык его заплетался. Владар же вполне владел телом и головой, и было видно, что он больше слушал батюшку, а сам запоминал все, что тот ему говорил.

Глянул кузнец в мою сторону, и во взгляде его мелькнуло то самое выражение: задумчивое и дикое, а я будто посмотрела в темную воду в озере, куда еще не заглядывала. И вода та показалась омутом гибельным. Уж если попадешь туда, так вовек не выплывешь.

Подумала так, вздрогнула. Тут губы его чуть слышно прошептали:

– Осенью, значит…

И были в его голосе тоска непомерная, радость и… жестокость. Я поспешно захлопнула дверь, скрывшись от незваного гостя, и остановилась, чтобы сердце перестало прыгать в груди. Припомнился мой страшный сон.

Коршун с ледяными глазами, что выклевал сердце, смотрел так, каким взглядом проводил меня Владар.