Глава 2. Постылый жених

Обернулась я птицей вольной.

Да такой, что в глаза не видывала. С лазоревыми крыльями, зеленым хохолком и золотой грудкой. Может и птиц нет таких, а если есть, то где-то очень далеко. В странах неведомых, где всегда светит солнце и никогда не бывает снега с вьюгами.

Летела я над озерами, лесами и горами без отдыха. Подо мной плыли облака, а впереди расстилались новые земли с городами и поселениями. Люди там говорили на непонятном языке, жили в высоких белокаменных домах, а порой и в стеклянных. У нас в деревне плохо делают стекло, а зеркала и подавно не умеют, но в книгах я видела, что в Дальнем Мире умелым мастерам удается творить потрясающую посуду и украшения.

Я бы не пересказала и половины увиденного никому в нашей деревне, потому как слова были бы бессильны передать все чудеса, явившиеся передо мной.

Захотелось спуститься пониже, чтобы рассмотреть все как следует, но к своему удивлению, не сумела. Упрямый ветер усиливался и нес меня по своему желанию туда, куда ему вздумается, а я не могла сопротивляться.

Вскоре начался дождь, и я по-прежнему не управляла своим полетом. От воды намокли крылья, хотя я наблюдала настоящих птиц и знала, что их перья смазаны жиром, отчего они не намокают. Каждый взмах давался с большим трудом. Рядом засверкали молнии и прогремел гром.

Несколько молний ударили в землю, отчего загорелись деревья и дома. Люди внизу кричали, метались, пытаясь укрыться от огня, но он всюду настигал их. Один за другим разрушались дома. Падая, они разбивались, и множество каменных и стеклянных осколков разлетались вокруг. Мне хотелось как-то облегчить участь гибнущих в огне людей, но ветер был сильнее меня, а я лишь обреченно наблюдала за беспощадностью смерти.

От прекрасного края ничего не осталось. Он скрылся под толщей пепла и сажи. Огонь шествовал по земле сплошной стеной, пожирал на своем пути все, что ему попадалось. От него не было спасения, и позади оставались только выжженные черные пустоши.

Сильный ветер нес меня дальше. Пожарище темнело далеко позади, а я вглядывалась вперед, надеясь увидеть густые леса и новые города, которые еще могли избежать страшной участи. Но глазам предстало иное.

Зеленых пастбищ и садов, как и веселых, чудесных городов не существовало больше. Кругом простиралось унылое серое пепелище, растянувшись от края до края. Реки и озера высохли от невыносимого жара. Не было ни птиц, ни зверей, ни деревьев. Совсем ничего.

Осталась я одна на этой скорбной выжженной земле, безвольная и послушная воле неуправляемого ветра. В отчаянии я оглядывалась по сторонам, в надежде, что увижу хоть клочок зелени или уцелевший дом в черно-серой пустоте. И вскоре различила, как вдали темнеет что-то.

Передо мной возвышалась гора с крутыми склонами. Острые камни грозно приветствовали меня, угрожающе накренившись в мою сторону.

Не имея возможности сопротивляться, я беспомощно наблюдала приближающиеся скалы. Они оказались красного цвета, совсем как расписные узоры Красного Терема. Такие же яркие и пламенеющие. Я отчаянно взмахивала крыльями, в надежде замедлить смертельный полет, но ветер швырнул меня прямо на острие камня, сильная боль разорвала грудь. Золотые перышки побагровели от крови, и тут, во внезапно наступившей тишине застучало сердце. Все медленнее и медленнее.

Проваливаясь в темноту, я увидела, как с небес упал коршун с крючковатым носом. Он хищно закричал, и в этом крике слышалось нескрываемое торжество. Коршун приблизился, сверкая знакомыми ледяными глазами. И, уже умирая, почувствовала, как несколькими крепкими ударами коршун стащил меня с камня и вырвал сердце…

Сперва я глубоко вздохнула, приходя в себя. Очутившись в полной темноте, сделала резкое движение и чуть было не упала с постели. Дурманяще благоухали дикие травы. Я поднесла руку к груди и убедилась, что под рубашкой нет раны. Неспокойное биение сердца подтвердило, что оно все еще на своем месте. Сожженная земля и злой коршун только приснились мне.

Велеслава умеет толковать сны и верит, что их посылают Боги. В моих же книгах о снах ничего не написано, поэтому я не могла найти никакого разумного объяснения, лишь смутно догадываться об их происхождении. Если даже предположить, что сны могут быть вещими или рассказывать скрытое, значит ли это, что у человека всегда есть выбор?

Как знать наверняка, какой путь ожидает нас и что делать, чтобы выбор был единственным и верным? Существует ли возможность изменить ход жизни?

Я задала себе этот вопрос вслух, а потом зажала рот рукой, будто мою мысль кто-то мог подслушать. Пришлось заставить себя лечь в кровать, но я так разволновалась, что сон просто бежал от меня прочь.

Так и промаялась до самого утра с открытыми глазами, глядя в темноту, пока приближающееся утро не разогнало ночной мрак. Скрипнула дверь, раздались тихие шаги. Знахарка склонилась надо мной, беспокойно заглядывая мне в глаза. Она прошептала:

– Отец твой пожаловал, милая. Знает, что ты здесь.

Я вскочила, прижав ладони к лицу, протирая глаза. Все так и закружилась.

– Бледная, как покойница! – заохала старуха. – Дурно тебе что ли?

– Плохо спалось, Велеславушка. Беспокойно мне. Боюсь я.

Старуха головой покачала.

– Все думки твои опасные! Не доведут они тебя до добра. Отец уже ждет в передней.

– С ним еще кто? – спросила я и замерла с платьем в руках.

– Нет, один. Одевайся и выходи. Не трясись так! Я с ним уже поговорила маленько, чтобы пожалел он тебя и дал срок подумать.

– Ох, Велеслава… – я схватила ее сухую ладонь, исполнившись благодарности.

Она улыбнулась мне, махнув в ответ другой рукой:

– Рано еще благодарить.

Батюшка сидел на лавке, уставившись в пол. Он даже не посмотрел на меня, когда я вышла к нему.

– Собралась?

Его голос прозвучал сурово. Впрочем, ласковым он давно со мной не был. Нежности не ждала.

– Ступай за мной, Марешка. Разговор будет.

С этими словами он поднялся и вышел, не попрощавшись с Велеславой. Я обняла знахарку и сказала, что приду к ней позже и расскажу, чем дело обернулось.

Отец шел впереди, широко шагая, но не через деревню, а окраиной, почти у самого леса. По пути нам никто не встретился, оно и к лучшему. Я была уверена, что вся деревня уже перемыла мне кости, а кто и обругал на чем свет стоит.

На Владара засматривались многие девки на выданье. Потому они кусали себе локти от досады, что он из всех выбрал меня. Ту, что говорит странные и чуждые им слова и даже выглядит, как чужая. Деревенские они, в основном, ясноглазые и светловолосые. Одна я оказалась со «змеиными глазищами».

Пока отец шел впереди, я украдкой заметила, как из крайнего дома высунулась женщина и что-то сердито проговорила. Я вздохнула. Так и есть. Деревня судачит на мой счет и злословит, в ожидании того, как накажут строптивую девку.

Уже дома отец долго молчал, тяжело дыша, расхаживал туда-сюда, словно не знал, что со мной делать. Я сидела тихо и не поднимала головы, пока он не остановился передо мной:

– Владар не отказался от намерения жениться. За такую милость тебе в самый раз ноги ему целовать!

Я оторопело взглянула на отца, не веря своим ушам.

– За милость?

От моей робости не осталось и следа.

– Он же видел, что я отказала. Не желаю…

– Молчи, дурная! Тебе честь какую оказывают! Девки ревут в избах, тебя клянут, черной ведьмой обзывают! Владар жених хоть куда, есть чему завидовать. Статный, работящий, сильный. Хозяйством обзавелся, а какие подарки дарит, постыдилась бы! Ну, чего еще надо?

Мне стало обидно. Возмущение так и поднялось внутри.

– Что надо? – я поднялась со скамьи и встала перед отцом, позабыв о своих страхах. – Воля! Не по мне в избе торчать, да за мужем ходить! Коли нет во мне убеждения такого, что женихи наши любят, так пускай обходят стороной, не стану убиваться. Сама откажу Владару, коли хочешь, в лицо ему выскажу, а хоть и при всей деревне! Не люб мне Владар, не о таком счастье мечтала, не о таком думала!

Последние слова еще не договорила, а отец в лице переменился, будто перед собой болотного духа увидел. Так и сомлел, на меня глядючи. Мне бы возрадоваться, да не тут-то было. Отец потемнел, как туча грозовая, затрясся от слов моих.

– Что ты мелешь, полоумная? Коли я раньше сомневался, то ныне понял про тебя. И то верно в деревне говорят, что ты умом тронутая. Как мать твоя, проклятая. В нее уродилась, что лицом, что головой. Так слушай же меня, Марешка. Не пойму, чем ты Владару так понадобилась, сам Леший не разберет. На красу повелся или еще на что – его дело. Да только окромя него, никто на тебе не женится после смотрин твоих. Так что намерен я отдать тебя ему, как бы ни упиралась. Мое слово – последнее. И тебе ему повиноваться!

Я замотала головой и сделала строгое лицо:

– А что, если откажусь?

Лучше бы этого не говорила, потому что отец схватил меня за плечи и хорошенько встряхнул. Глаза его сделались злые-презлые:

– С роду никто родителям не перечил и ты не смей! Как я сказал, так тому и быть. К Велеславе запрещаю бегать. Ишь, повадилась! Не смей из дома и носу показывать, покуда с Владаром не вернусь. Не то худо будет! Не доводи до беды, окаянная. Воли ей захотелось! Ишь, чего вздумала! Забудь про то! Ступай и жди нас. Только попробуй что не так жениху выказать. Пожалеешь! Увидишь – накручу косу на руку, потащу к Красному Терему и при честном народе научу уму-разуму.

Это он о наказании заговорил, что на преступников накладывают. На всех, кто совершил злодеяние или посмел пойти против законов и порядков наших.

Еще девчонкой была, когда увидела однажды, как у Священного столба плетьми забили насмерть двоих: женщину и мужчину. Случай редкий, а потому вся деревня сбежалась посмотреть на казнь. Нарушившие закон Свадебного обряда не сыскали среди соплеменников жалости. Их громко ругали и проклинали, бросая в них обломки камней и палок, плевались и зло шутили.

Мужчина, весь в крови, босой, в разорванной рубахе, стоял бледный и все оглядывался по сторонам, будто выискивал кого в толпе. А женщина усмехалась и не казалась испуганной, хотя на нее сыпались угрозы и летели комья грязи.

Им дали возможность покаяться и прилюдно попросить прощения. Мужчина упал на колени и взмолился о пощаде, плача от страха. Все кричал, что его – доброго и честного мужа, сбила с пути жена чужая, что нет вины на нем, потому и каяться не в чем. Вскоре слова перешли в протяжный вой и сбивчивые рыдания. И тут женщина обвела всех спокойным взглядом, все так же улыбаясь, заговорила:

– Прощения просить не стану. Не по своей воле замуж шла за одного. Но другого полюбила по своей воле.

Ее голос звучал с горечью, когда она смотрела на лежавшего без сил любовника.

– Отнимайте у меня жизнь, но на деревню падет мое проклятие, на детей ваших и внуков. Не будет у вас жизни, как не станет ее у меня.

Она хотела еще что-то сказать, но тут в голову ей бросили камень, и женщина упала на землю. Чей-то хриплый голос выкрикнул:

– Замолчи уж, негодная! Вырвать бы твой гнилой язык и скормить псам!

– Смерть ей! – понеслись крики.

– Бей ее и полюбовника! – послышался визг.

– Нечисть окаянная… Смерть им!

Я не видела, как их связали, как взвились в воздух плети, потому что Велеслава вытащила меня из толпы.

– Ты чего это тут делаешь, Марешка? Рано тебе смотреть на подобное. Иди отсюда, пока не затоптали.

Завореженная ужасом, я спросила:

– За что это их?