Искать понимания было совсем не у кого. Моей отрадой стала Велеслава – долговязая, сухая, как осенний лист, старуха, с длинными белыми волосами, доходящими до самых пят.

Ее уважали Старейшины и прислушивались к ней. Велеславу не пускали в Красный Терем, потому что она уродилась женщиной и с этим нельзя было ничего поделать. Даже Велеслава не имела права присутствовать в Тереме, когда почтенные старцы вели разговор о жизни деревни или принимали редких чужестранцев и купцов, неведомо откуда прибывших. С такими гостями никто не имел права заговорить. За этим строго следили.

Чужестранцы долго не задерживались, им не позволялось свободно ходить по деревне и рассказывать о себе. Старейшины говорили, что гости могут посеять смуту и раздор своими рассказами, потому как Дальний Мир жесток и опасен, и что следует избегать всякого влияния его на деревню.

Зато гости из далеких стран привозили редкие и красивые вещи: зеркальца, ткани, украшения и разнообразную домашнюю утварь. Все это было дорого по нашим меркам и за одно зеркальце купцы могли запросить овечью тушу или мешок ячменя. Поэтому привезенное хранилось бережно и доставалось по особым праздникам. Ту самую солнечную ткань отец обменял у одного купца на бочку с водицей, загадав, что платье из него обязательно принесет мне счастье и я все-таки стану невестой.

Когда я поведала Велеславе о моей проделке с пирогом, она долго хохотала, сверкая оставшимися зубами, и смех ее походил на уханье филина в лесу. Насмеявшись, старуха погладила меня по голове и посоветовала перестать опасаться дня, когда к моему порогу придут сваты с подарками. Слишком весомым оказался мой проступок в глазах мужского населения деревни. Зато, стоило мне упомянуть Владара, как она нахмурилась.

– Угрюмый он больно, да непростой. Себе на уме. Любого покажи в деревне – скажу, кто он и о чем думает. А этот как ларчик с потайным замком. И девки к нему так и липнут. Небось, сама видала. Держись от него подальше, Марешка, кабы не явился в ваш дом на рассвете с расшитым полотенцем и не предложил за тебя отцу щедрый дар. Вот тогда плохо дело станет.

У нас обычай такой. Если невеста пришлась по нраву, жениху следует завернуть в самое красивое полотенце несколько колосьев и цветов, чтобы почтить в доме невесты Домовую – маленькую юркую женщину, которая незаметно следит за самим домом и теми, кто туда приходит. Если ее прогневать, то она может устроить большую беду, даже пожар. Поэтому ее следует задобрить и спросить разрешения, можно ли взять из этого дома девицу, чтобы Домовая благословила на долгую семейную и плодовитую жизнь.

Стоило вспомнить медведя с ледяными глазами, как сделалось дурно. Я присела на лавку и ухватилась за костлявую руку Велеславы, смотревшей на меня с изрядной долей жалости.

– Что же делать, тетушка? Не пойду за Владара, ровно как и за любого другого из нашей деревни! Не по нраву они мне. Не уживемся, сердце чует.

– Не уживетесь, верно. Как же вам ужиться-то, если вы как день и ночь, вовсе не похожи ни по духу, ни по желаниям. Согласия не будет между вами.

Она наклонилась ко мне и ее хитрые, умные глаза засверкали.

– Обожди, пока гром не грянет. Тогда и думать будем. А пока что не тревожь душу напраслиной, только изведешь себя.

На пороге я оглянулась на нее, улыбаясь.

– Велеславушка, ты мне как мать стала. Без тебя совсем было бы худо. Не прижиться мне тут. Лишняя здесь я.

Старуха кивнула, перебирая хворост.

– Как же не быть тебе лишней, коли твоя мать не здешнего племени.

И, видя, как загорелись у меня глаза, тут же добавила:

– Но не спрашивай ни о чем. Знаю, что хочешь выпытать о ней. И так многое рассказано, тебе же хуже делается. От людей шарахаешься, а они чуют, что не хочешь сладить с ними, пуще прежнего наговаривают на тебя. Совсем истоскуешься и еще помрешь. До поры до времени, обожди. Еще придет час.

И я послушно ждала. Каждую ночь взывала к духу моей матери услышать меня и помочь в беде. Смотрела на звезды, и мечтала, будто она со звезды одной на меня глядела. Становилось радостнее и милее на душе. А так ночи у нас темные. Коли нет луны или месяца – ни зги не видать. Только верхушки черных деревьев качаются. А еще нравилось распахнуть окна и слушать, как из чащи резкие звуки доносились, крики зверей да птиц, отчего порой страшно было. Но боялась не за себя, если бы самой довелось там очутиться, а за путников случайных. Ведь неизвестно, что с ними делается в таких лесах дремучих.

Неделя уж миновала с моего Шестнадцатилетия. Каждую ночь преследовали меня ледяные глаза кузнеца во сне и сейчас, проснувшись с колотящимся сердцем, я поняла, что нет никого рядом в полумраке. Бледные лучи солнца все же пробрались внутрь и позолотили грубо оструганные бревна. Рассвет настал.

Где-то издали донесся знакомый крик:

– Марешка, иди к колодцу. Вода закончилась.

Выпрыгнула из постели, поспешно набросила старенькое зеленое платье, повязала широкую ленту на голову, а к ней и косу прицепила, чтобы не болталась и не цеплялась при работе. Лучше поторопиться, ведь отец не любит, когда запаздываю.

Только сбежала по лестнице и тут же на отца наскочила. Он поглядел сурово, как обычно, но к этому я привыкла.

– Ай, Марешка, носишься, чуть день занялся. Сколько говорить – не пристало девице с веселья начинать, а все больше с размышлений о хозяйстве домашнем и об обязанностях своих.

Опустила глаза покорно.

– Прощения прошу. Спешила, чтобы скорее воды принести, как и велено.

Отец разглядывал меня какое-то время, словно думая, чем можно еще попрекнуть. Затем сказал с еще большей суровостью в голосе:

– Как с водой управишься, задай корма скоту. Затем стряпней займись, как и положено. Не клади много соли и гляди во все глаза, чтобы рядом с печью мыши не бегали.

Верил он, что я плохо готовлю, и намеревался позвать одну бабу из нашей деревни, чтобы обучила бы меня этому хитрому ремеслу.

– Знай, Марешка, я к тебе добр был оттого, что несладко нам с тобой пришлось. Не обучилась толком хитростям женским, как что убирать да варить. Но терпеть твою лень не намерен. Позову Оляну, чтобы научила вести хозяйство. Станешь слушаться ее во всем, не то придется тебе туго.

Оляна – толстая и завистливая баба. Особенно гордилась она своей тяжелой русой косой, которую оборачивала вокруг головы, вплетая туда бусинки и ленточки. Я догадывалась, что она желала выйти замуж за моего отца, потому отказывалась от платы за мое обучение. Помимо того, все старалась сделаться моей подругой, чтобы я рассказывала ей, что отец говорит о ее красоте и умении стряпать грибную похлебку. Я избегала ее, как могла. Чувствовала нутром, что женщина она недобрая. И все ее улыбки – напускные.

Не нужно было обладать острым умом, чтобы понять мысли отца. Он желал того же, что и другие мужчины: вкусно поесть, опрятно одеться и ночью обхватить какое-нибудь послушное и мягкое женское тело. Правда, насчет последнего я не была столь уверена. С тех пор, как умерла моя мать, я не замечала, чтобы он особо интересовался женщинами. А ведь их находилось достаточно, ведь отец был силен, здоров и умел целый день работать в поле без отдыха.

Не бралось в расчет даже то, что у него есть дочь-неумеха и скромно обставленный дом с небольшим количеством овец и лошадей на заднем дворе. Многие вдовы поглядывали на него, обдумывая, как украсить этот невзрачный, хотя и крепкий дом, а затем избавиться от дочки, выдав ее за терпеливого мужика, который не прибил бы ее на следующий день после свадьбы за вольные мысли. А если бы и прибил, то никто бы не горевал. Уж больно я не пришлась ко двору в деревне.

Так злословили между собой кумушки, наблюдая, как день ото дня мужские взгляды все чаще останавливались на мне.

– Девка хоть и вышла лицом, да с головой не сладилось, – ехидно подмечали они. – Бедный Чеслав! Вот за что ему такое чудище?

– Да вы ее мать, Драгану, помяните, – охали. – Она же точно такая – коса чернющая, что сажа, глаза зеленые, как вода болотная. А как говорила, как важничала! Что твоя Властительница Лесная! Да только не спасли познания ее проклятые, сгинула таки!

– Тише говори, – обрывала ее соседка. – Гляди, вон Марешка смотрит, кабы не услыхала.

– А мне что? Пускай услышит и знает про мать свою правду, – кричала другая кумушка.

– Цыц, змеи ядовитые! – раздавался спокойный, но строгий голос. – Не ваше дело судачить. Не слушай их, Марешка. Идем со мной, поможешь корзину с ягодами донести?

Это добрая моя Велеслава вступалась за меня. И кумушки умолкали, ведь ослушаться побаивались. Она была одной из самых старших в деревне, и никто, пожалуй, кроме некоторых Старейшин, не знал, сколько лет прожила знахарка.

В Велеславе чувствовалась спокойная сила, противиться которой не было возможности. Она же слыла и ведуньей, поднимала больных, даже тех, кто уверял, будто заглянул во Тьму и не ожидал возврата к Свету. Дом ее заполняли травы и коренья, названий которых многим было неведомо.

Из почтения к ней меня оставляли в покое на некоторый срок, пока не случалось очередное недоразумение. И тогда уж в каждой избе хихикали о том, как дочка Чеслава исправно женихов встречает. Одна Велеслава знала, что прикинуться неумехой стало единственным для меня спасением от унылой деревенской жизни в качестве чьей-нибудь жены.

Никому не пришло бы на ум, что я нарочно отваживала женихов. Ведь всякая девица помышляет о добром муже и размеренной семейной жизни. Но только не я! Только не я…

Мои мысли улетали далеко отсюда. Пускай отец думал, будто постоянной работой и поучениями сделает из меня достойную невесту. Зато мечтами моими он не владел и в мыслях своих я могла унестись далеко. Туда, где все будет иначе, и, быть может, живут такие, как я и думают о том же.

Я смахнула пот со лба, утерлась платком. Тяжелая работа заканчивалась. Теперь хотелось улизнуть на речку и смыть с себя лошадиный запах, когда снова услыхала голос отца. Он звал меня в дом, приказывал поторопиться, немедля бросив заниматься скотом. Что за спешка такая?

Наскоро умыла лицо и руки в бочке с чистой водой, а потом побежала к крыльцу, откуда доносился отцовский голос.

Он стоял на пороге, а в руках его что-то белело. Недоброе чувство стиснуло мне грудь, стоило увидеть его рослую фигуру с этим непонятным свертком на сгибе локтя. Подбежав поближе, не сразу приметила другого человека, стоявшего в проеме двери, а потому замерла растерянно, услышав знакомое:

– Здравствуй, Марешка.

Черной копоти как не бывало. Даже белую рубашку не надел. Вместо нее – ярко-красная, аж глазам нестерпимо. Ноги в сапогах новых, дубленых, вместо старых коричневых. Не к добру…

– Что же молчишь, краса? Пришел с отцом твоим говорить и с тобой, – Владар развернул еще один сверток, и отец ахнул. На подносе едва умещался кусок ткани, расшитый золотыми нитями и белыми круглыми камешками с блестящими боками.

«Это ведь жемчуг!» – мелькнуло у меня в памяти. – Как на моих картинках! Красота неописуемая!». Но все так же не проронила ни слова, глядя на Владара, изо всех сил скрывая свой испуг. Отец не замедлил поблагодарить:

– Вот это богатство целое! На блюде стадо овец уместилось, не меньше. Дочка, ты смотри, как пришлась по нраву честному человеку. Поклонись ему и в дом пригласи.

Я поклонилась, а сама ушам не поверила. Отец не называл меня дочкой так давно, что и не вспомню, когда же это случалось в последний раз. Видимо, хотел от меня покорности и послушания. Кузнец пришел за мной все-таки. Отведет в назначенный день меня к Красному Терему, а Старейшины в присутствии народа объявят нас связанными на всю жизнь.

Ноги у меня так и затряслись. Я зажмурилась, чтобы не упасть. Отец с женихом приняли мое молчание за скромность, присущую девице на выданье, а потому я не услышала окрика, коим меня бы обязательно наградил батюшка. Ухватившись за деревянный столб, украшавший крыльцо, махнула рукой, приглашая гостя следовать за мной, и произнесла с трудом:

– Пожалуй, гость дорогой. Отведай меда и хлеба нашего.

И, конечно, после слов этих мне вспомнилось наше последнее угощение, и испуг прошел. Чуть не расхохоталась. Каково Владару думать, что я еще такого подам ему необычного?

Отец, видимо от опасения, что испорчу сватовство, принялся суетиться по дому и скорее меня накрыл на стол, пока я медленно передвигалась от печи к застывшему на скамье Владару. Как нарочно, он все разглядывал меня, и от этого хотелось накрыться пускай даже мешком, лишь бы скрыться от него.

Расшитое узорами полотенце с колосьями и жемчужная ткань кололи глаза. Так и хотелось вышвырнуть все это в окошко, но вместо этого, я налила водицы в стакан и придвинула его Владару. Тот взял стакан из моих рук, и наши пальцы соприкоснулись.

Если бы в меня ударила молния, я бы не пришла в такое смятение, какое почуяла от слабого касания пальцев этого чужого мужчины. В этот миг я поняла, что мне нестерпимо его присутствие, что ни мгновения не потерплю его рядом, а мысль о том, что придется делить с ним одну постель, привела в бесповоротный ужас. Я бы бросилась в объятия Водяного или Лешего, но только не кузнеца.

Все произошло так быстро, что я отдернула руку и зацепила стакан, который звонко перевернулся. Водица вылилась на край стола, а оттуда прямо на новые штаны и рубаху Владара. Брызги так и полетели во все стороны.

Владар еще не поднял головы, да и сама я не в силах была смотреть ему в глаза и потому не знала, какое впечатление произвела на него невеста. Не глянула и на отца, но кровь закипела. Раздумывать было совсем некогда.

Я сорвалась с места, бросилась к двери, ободрав пальцы о щеколду, будто желая содрать с кожи ту ее часть, где прикасались пальцы Владара. Я бы неслась быстрее ветра, но платье мешало и сковывало движения. Где-то по швам оно трещало, но умелая мастерица сшила его добротными нитками, а потому я досадовала, что не могу разом порвать его по бокам и бежать еще быстрее. Мне все слышались крики за спиной и топот ног, а оглянуться не могла. Коса растрепалась и падала прядями на лицо, дергая за серьги в ушах.

Добежав до другого края деревни, я остановилась у забора, хватаясь руками за бока. Так быстро мне еще не доводилось бегать, потому нужно было отдышаться, как следует. Цепляясь за доски забора, побрела вдоль него до самой калитки, толкнула ее, навалилась всем телом и заскочила внутрь двора, захлопнув калитку. Дом был старый, как и его хозяйка. Он давно зарос мхом и травой, но его заброшенный вид не пугал меня. Только здесь я могла найти спокойствие. За ним и явилась сюда.

Отдышавшись, я пошла по узкой тропке, вдоль деревьев и дикорастущих цветов. Перед дверью остановилась, а потом подняла кулак, чтобы постучать, когда скрипучий голос произнес:

– Проходи, проходи, милая. Здесь тебе бояться нечего.

Уже не помню, как я вошла, кинулась к Велеславе и залилась слезами. Чувствовала себя так горько и одиноко, что говорила и говорила, а она меня слушала и не остановила ни разу, хотя я повторяла без конца, что ни за какие богатства на свете не пойду за кузнеца. Да хоть бы все люди на земле пропали и мы остались с ним одни, я бы бежала без оглядки к диким зверям, лишь бы не видеть его рядом.

– Полно, не убивайся так, – Велеслава взяла гребень и принялась расчесывать мои волосы, спутавшиеся от быстрого бега. – Обещала тебе помочь и не стану в том отказывать.

Я уткнулась ей в колени и слушала, что она говорит. Велеслава была мудрой женщиной, но даже она сейчас не могла успокоить меня. Все думала: как же она сможет отговорить Владара от женитьбы, когда он и отец ни за что не отступятся?! Отец страшно разозлился, это я понимала. А Владар? Рассердился он или обиделся? Встречаться с ним казалось выше моих сил, ровно как и с отцом.

– Позволь у тебя остаться на денек, не гони, – взмолилась я. – Хоть мысли в порядок привести, успокоиться немного, а то домой боязно возвращаться.

Рука с гребнем замерла, а потом снова принялась гулять по волосам.

– Оставайся, кто ж тебя гонит, Марешка. Да только худо совсем будет, ежели с отцом начистую не переговоришь. Выложи ему все, что на душе, может и простит. Все ж таки родной тебе.

– Ох, не знаю. Сердит он сильно. Думает, что я с ума сошла, раз такого жениха пыталась отвадить.

– А пусть думает, это никому не запретишь. А все же лучше поговорить. И тому же Владару ответ дать, что, мол, не пойду за тебя, не взыщи. Неужто силком потащит?

Только она произнесла это, как поняла я, что зря она меня утешает. Никто еще у нас от женихов не отказывался, одна я выискалась такая непутевая. Кто ж знает, как оно повернется?..

– Может, и потащит, – прошептала сквозь слезы. – Бежать мне надо и бежать далеко-далеко, где ни отец, ни Владар не найдут.

– Куда ж ты собралась, милая? – Велеслава удивленно засмеялась. – Здесь путей не сыщется. Одни леса глухие на многие дни и ночи вокруг. А зверья сколько рыщет! Вмиг сожрут! Оставь эту мысль, как-нибудь обойдется.

– Как же не сыщется путей, если чужестранцы едут и находят к нам дорогу? И обратно добираются? Если они могут, то и мне под силу. Возьму лошадь из стойла, пусть отец не серчает, да и поминай как звали! Не придется ему больше за меня краснеть. Ему одолжение сделаю!

– Не все так легко, – покачала головой Велеслава. – Купцы и чужестранцы, что заезжают к нам, чаще всего случаем дорогу находят, а не потому, что искали. Сбились с тракта караванного, вот и заехали.

– Как же это?

Я приподнялась, забыв о своей напасти.

– Оттого и редки они у нас, оттого им наказывают не вести разговору с местными и уезжают они вскорости, чтобы не мелькать перед деревенскими в своих нарядах и не щеголять речами о привычках и странах дальних.

Эта новость заставила меня задуматься. Выходит, не знали толком люди о деревне нашей, раз не ездят сюда.

– Может и знают, да не едут, – отвечала старуха, когда я задала вопрос. – Далеко живем от других людей, да и нет у нас богатств никаких, чтобы гостей зазывать. Потому мы и сами по себе, да по своим законам.

На душе стало легче, пока шел разговор. Хотелось поделиться с Велеславой о том, что в книгах видела.