Глава третья. Ночь

Вечер опускался на хутор медленно, будто нехотя, как старая лошадь, которую запрягли после долгого дня. Солнце ушло за холмы, оставив после себя багровую полосу, которая всё сужалась и сужалась, пока не погасла совсем. И сразу потянуло холодом, сыростью, и ерик зашумел громче, будто тоже готовился к ночи.

Егор сидел на крыльце, курил и смотрел, как темнеет небо. Рядом, прижавшись к его плечу, сидела Катерина. Молчали оба. Говорить было не о чём – всё уже сказано днём, а то, что оставалось, словами не выскажешь.

Из хаты доносилось похрапывание отца – Игнат, умотавшись за день, лёг рано, даже не ужинал толком. Сказал только, уходя в свою комнату: «Вы там это… не шумите ночью. Мне вставать рано». И посмотрел на сына так, будто знал что-то, но говорить не хотел.

– Холодно, – сказала Катерина. – Ты иди в хату, я посижу ещё.

– Вместе пойдём, – ответил Егор, выбрасывая окурок в мокрую траву.

Она ничего не сказала, только сильнее прижалась. Рука её, холодная, лежала у него на колене, и он чувствовал этот холод даже сквозь толстые солдатские штаны.

– Боишься? – спросил он тихо.

– Боюсь, – ответила она. – Каждую ночь боюсь. Особенно когда засыпаю. Потому что не знаю, проснусь ли в постели или уже у колодца.

– А сегодня я рядом. Разбужу.

– Ты не знаешь, как это, Егор. Он сильный. Он может меня так позвать, что я не услышу тебя. Или услышу, но не смогу ответить.

– А ты кричи. Сильно кричи, когда будешь приходить в себя. Я услышу.

Она подняла на него глаза. В сумерках лица её было не разобрать, только белели щёки да темнели провалы глаз.

– Ты правда веришь, что сможешь?

– Правда.

Она вздохнула, и в этом вздохе было столько всего – и надежда, и страх, и неверие, и благодарность.

– Пойдём, – сказала она, вставая. – Попробуем.

***

В хате было темно. Егор зажёг керосиновую лампу – свет в хуторе отключали часто, и Астаховы по старинке держали лампу, чтоб не сидеть в потёмках. Жёлтый, дрожащий огонёк осветил горницу, выхватил из темноты угол с иконами, старый комод, фотографии на стене.

Катерина прошла в комнату, где они с Егором жили до войны. Там всё осталось по-прежнему: узкая кровать, старый шкаф, на стене – выцветшие обои с рисунком васильков. Пахло пылью, деревом, чем-то родным и забытым.

Она села на кровать, сложила руки на коленях. Егор присел рядом, взял её за руку.

– Расскажи, – попросил он. – Что ты чувствуешь, когда он зовёт?

Она помолчала, собираясь с мыслями.

– Сначала – тепло. Такое приятное, разливающееся по всему телу. Кажется, что ты в воде, тёплой-тёплой, и тебя покачивает. И кто-то поёт. Не разобрать слов, но мелодия знакомая, будто слышал её в детстве. Потом появляется свет. Не яркий, а мягкий, золотистый. И в этом свете – Варвара. Она улыбается, протягивает руки. Говорит: «Иди ко мне, сестричка, здесь хорошо, здесь покойно. Здесь все свои». И так хочется пойти… Так хочется, что сил нет терпеть.

– А потом?

– А потом я вспоминаю тебя. И как-то сразу становится холодно. И страшно. Я понимаю, что если пойду – не вернусь. И начинаю бороться. Иногда получается, иногда нет.

– А что помогает?

– Ты. Твой голос. Если ты рядом и говоришь со мной, я легче просыпаюсь. А если один разбудишь – тогда сразу прихожу в себя.

– Тогда давай так, – сказал Егор. – Ты спи, а я буду рядом. Буду держать тебя за руку. И если почувствую, что ты уходишь, – разбужу.

– А если не почувствуешь?

– Почую. Я теперь каждую твою дрожь буду чуять.

Она улыбнулась – слабо, устало, но всё же улыбнулась.

– Хорошо. Давай попробуем.

Они легли рядом. Егор погасил лампу, и комната погрузилась в темноту. Только из-за занавески пробивался слабый свет луны, да в щели ставен посвистывал ветер.

Катерина лежала на спине, глядя в потолок. Егор чувствовал её холод даже через одеяло, но старался не обращать внимания. Он взял её руку в свою – ладонь была ледяная, но пальцы слабо шевельнулись, отвечая на пожатие.

– Спи, – сказал он. – Я рядом.

Она закрыла глаза. И сразу стало тихо. Так тихо, что Егор слышал, как стучит его собственное сердце. И ещё – как за стеной похрапывает отец, как мыши возятся в подполье, как где-то далеко, наверное, в степи, воют собаки.

А дыхания Катерины не было слышно.

Он прислушался. Ни вдоха, ни выдоха. Только тишина. Он поднёс руку к её лицу – холодное, неподвижное. Ноздри не трепещут, губы сомкнуты. Она не дышала.

Егор замер. Потом медленно убрал руку. Надо привыкнуть, сказал он себе. Она не живая. Она не должна дышать. Но как к этому привыкнуть, если всю жизнь привыкал к другому?

Время тянулось медленно. Егор лежал, глядя в потолок, и считал про себя. Досчитал до тысячи, потом ещё до тысячи. Луна за окном поднялась выше, и свет её стал ярче, залил комнату бледным серебром.

Катерина лежала неподвижно. Рука её в его руке была холодной и расслабленной.

А потом началось.

Сначала – тишина. Не та тишина, что была раньше, а другая. Абсолютная, стерильная. Ни скрипа половиц, ни ветра за окном, ни мышиного шороха в подполье. Дом задержал дыхание.

Затем – звук. Из колодца. Стук. Ритмичный, глухой, как сердцебиение. Только не человеческое – слишком медленное, слишком тяжёлое. Бум… Бум… Бум… Он нарастал, заполнял собой пространство, и Егор почувствовал, как вибрируют стены, как звякает посуда на полке, как лампада перед иконами начинает мигать.

Потом он посмотрел на Катерину.

Под её кожей, под бледной, почти прозрачной кожей живота, что-то двигалось. Волны перекатывались от низа живота к горлу и обратно, медленно, ритмично, в такт тому стуку из колодца. Вода приливала и отливала внутри неё, как в сосуде, который наклоняют то в одну, то в другую сторону.

Егор хотел позвать её, но язык не слушался.

И тогда она открыла глаза.

Разом. Без моргания, без того лёгкого дрожания век, которое бывает у просыпающегося человека. Веки поднялись, как шторки, и под ними – не глаза. Два чёрных провала. Зрачки залиты чернотой, как колодцы. Бездонные, пустые, и в этой пустоте – ни звёзд, ни света, ни его отражения.

Она села на кровати. Не как человек – не опираясь на руки, не сгибая спины. Она поднялась прямая, как марионетка, которую дёрнули за нитку. Туловище вертикально, голова прямо, а ноги ещё лежат на постели. Потом ноги сползли на пол – медленно, плавно, как змеи с ветки.

– Катя! – крикнул он, но звук застрял в горле, вышел хрипом.

Она не слышала. Или слышала, но не реагировала. Она встала. Не шагнула – скользнула. Ноги касались пола, но не отталкивались, не переносили вес. Она двигалась, как вода, текущая к низине, – плавно, неумолимо, без усилия.

За ней оставалась мокрая дорожка. Блестящая, чёрная, она тянулась по половицам от кровати к двери.

– Катя, очнись!

Егор рванулся, схватил её за плечо. И отдёрнул руку, как от огня.

Плечо было не просто холодным – оно было ледяным, и под пальцами кожа поддалась. Не как упругая плоть – как мокрый песок. Его пальцы вошли в её плечо на полсантиметра. Он почувствовал, как вода выступила из-под его ногтей, тёплая, липкая, сладкая.

Она продолжала двигаться к двери. Не обернулась. Не замедлилась.

Егор обхватил её сзади, прижал к себе, закричал в самое ухо:

– Катерина! Вернись! Я здесь!

Она была сильной. Неправдоподобно сильной. Не мышцами – массой. Будто он пытался удержать не женщину, а воду, текущую под напором. Она тащила его к двери с силой реки, уносящей тонущего.

В окне, за мутным стеклом, Егор увидел двор. И фигуры.

Белые фигуры. Десятки. Они стояли молча, неподвижно, полукругом, и смотрели на дом. Женщины в белом, мужчины в чём-то тёмном, дети – босые, мокрые, с распущенными волосами. Их лица были размытыми, как отражения в мутной воде, но Егор знал – они смотрят на него. Все. И ждут.

Среди них была одна. Высокая, с длинными распущенными волосами, в белом платье, которое облепило её тело, как вторая кожа. Она стояла ближе всех, почти у самого окна, и Егор почувствовал, что не может смотреть на неё. Не потому, что она была страшной. А потому, что если он посмотрит прямо – поймёт что-то, что понимать нельзя. Какое-то знание, от которого сходит с ума. Он перевёл взгляд на раму, на трещину в стекле, на засохшую муху – на что угодно, только не на неё.

– Не пущу! – закричал он, сжимая её изо всех сил. – Слышишь? Не пущу!

Она замерла. На пороге. Одна нога уже на крыльце, вторая ещё в комнате. Стояла, покачиваясь, как тростник на ветру. И тогда Егор сделал то, чего не планировал. То, о чём потом будет жалеть всю жизнь.

Он поцеловал её.

В губы. Отчаянно, не думая, не боясь – просто потому, что не знал другого способа вернуть её. Потому что в кино, в книгах, в дурацких романах, которые она любила читать по вечерам, поцелуй всегда спасал. Разбивал чары, возвращал память, побеждал смерть.

Губы её были ледяными. Пахли болотом, тиной, стоячей водой – тем, что тысячу лет не знало солнца. Но он не отпускал. Прижимал её к себе, целовал, гладил по спине, по мокрым волосам, и шептал между поцелуями: «Вернись, вернись, Катя, я тебя люблю».

И ему стало хорошо.

Слишком хорошо. Эйфория нахлынула волной – жаркая, сладкая, пьянящая. Он чувствовал, как тепло разливается по телу, как расслабляются мышцы, как тает страх, как мир становится мягким, ватным, безопасным. Он не мог оторваться от её губ. Не хотел. Ему казалось, что он плывёт в тёплой воде, и кто-то поёт колыбельную, ту самую, которую он слышал в детстве, но не мог вспомнить слов.

И сквозь эту эйфорию, сквозь туман блаженства, он почувствовал: из него что-то уходит. Тёплое, золотое, живое. Оно вытекало через губы, через язык, через зубы – и втекало в неё. Катерина розовела на глазах. Её кожа теплела, становилась живой, упругой. Глаза светлели, чернота отступала, уступая место карим зрачкам. Она становилась живой. За его счёт.

А он слабел. Руки дрожали, колени подгибались, в висках стучало. Он чувствовал, как стареет – не душой, телом. Кожа на лице стягивалась, сохла, морщины проступали там, где их не было. Волосы на висках серели, редели.

– Егор! – закричала она вдруг.

И оттолкнула его. Сильно, резко, так что он отлетел к стене, ударился затылком о косяк.

Она стояла перед ним, дрожащая, живая, тёплая – и плакала. Чёрными слезами, которые снова текли по её щекам.

– Не трогай меня! – кричала она. – Никогда! Ты понял? НИКОГДА МЕНЯ НЕ ЦЕЛУЙ!

Егор сидел на полу, привалившись к стене, и смотрел на свои руки. Они были морщинистыми, старческими, с выступающими венами и пигментными пятнами. Он медленно поднял руку к лицу – кожа на тыльной стороне ладони обвисла, как у семидесятилетнего.

– Что… – прошептал он. – Что со мной?

Она подбежала, опустилась перед ним на колени, схватила его лицо в ладони.

– Ты поцеловал меня. Ты не должен был. Поцелуй – это… это как ключ. Он открывает дверь. И через меня он пил тебя. Твою жизнь. Твою молодость. Он чуть не высосал тебя досуха.

Она плакала, и её чёрные слёзы падали ему на лицо, на руки, на рубаху. Но он чувствовал – силы возвращаются. Медленно, по капле. Кожа на руках разглаживалась, морщины уходили, волосы темнели.

– Всё нормально, – сказала она, глядя на него. – Всё вернётся. Почти всё.

– Почти?

Она не ответила. Только провела пальцем по его виску, откинула прядь волос, упавшую на лоб. И он увидел – прядь была белой. Совсем белой, как у старика. Одна прядь, над самым лбом, среди тёмных волос.

– Это останется, – сказала Катерина тихо. – Навсегда. Чтобы ты помнил. Поцелуй – не спасение. Поцелуй – это оружие. Самое опасное. Потому что добровольное.

Он смотрел на неё, и в глазах её, наконец-то живых, настоящих, была такая боль, что он забыл о своей.

– Прости, – сказал он. – Я не знал.

– Я тоже не знала, – ответила она. – Теперь знаю. Мы оба знаем.

Она помогла ему встать. Ноги дрожали, но он стоял. В комнате было тихо – стук из колодца прекратился, фигуры во дворе исчезли. Только на стекле, изнутри, остались отпечатки ладоней. Маленьких, мокрых, множества рук. Будто десятки людей давили на стекло, пытаясь войти, и не смогли.

Егор подошёл к окну, прикоснулся пальцем к одному отпечатку. Он был холодным и влажным. И пах яблоками.

– Они были здесь, – сказал он. – Они смотрели.

– Они всегда здесь, – ответила Катерина. – Когда он зовёт, они приходят. Ждут. Надеются.

– На что?

– Что кто-то откроет дверь.

***

Они вернулись в постель. Егор лёг, чувствуя, как тело гудит, как осколок под лопаткой ноет, как белая прядь щекочет лоб. Катерина прижалась к нему, положила голову на грудь. Она была тёплой. Впервые за всё время – тёплой. Настоящей.

– Егор, – сказала она тихо.

– А?

– Если это случится снова… если я пойду к колодцу… не целуй меня. Ни за что. Бей, кричи, вяжи – что хочешь, только не целуй. Потому что в следующий раз я могу не успеть оттолкнуть. И ты умрёшь. С улыбкой на лице. Как тот казак. Как Прохор.

– Не умру, – сказал он. – Я сильный.

– Любовь не делает сильным, Егор. Она делает уязвимым. Он это знает. Он на это и рассчитывает.

Она закрыла глаза. Дыхание её стало ровным – не таким, как у живых, но всё же дыханием. Егор лежал, смотрел в потолок, гладил её по волосам и думал о том, что произошло. О поцелуе, который чуть не убил его. О белой пряди, которая останется с ним навсегда. О фигурах за окном – о той, высокой, на которую он не посмел взглянуть.

И о том, что война только начинается.

***

За окном шумела ночь, и вода в колодце поднималась всё выше, чёрная, густая, готовая принять новую жертву. Но в маленькой хате на Сухарной горел свет, и двое людей боролись с тьмой – каждый по-своему, но вместе.

Егор не спал до утра. Сидел рядом, держал её за руку и смотрел, как за окном медленно светлеет небо. Белая прядь упала на лоб, и он не убирал её – пусть будет. На память. О том, что любовь может убивать. И что спасает не поцелуй, а умение вовремя оттолкнуть.

Утром, когда отец завозился на кухне, Катерина открыла глаза. Посмотрела на Егора, на его белую прядь, и заплакала – тихо, без звука, прозрачными слезами. Обычными. Человеческими.

– Прости меня, – прошептала она.

– Не за что, – ответил он. – Я сам.

Она уткнулась лицом ему в грудь, и они лежали так, пока солнце не поднялось над крышами и петухи не оповестили хутор о новом дне.

А в конце улицы, у Белого колодца, вода была спокойна. Только лёгкая рябь пробегала по поверхности – будто кто-то улыбнулся и нырнул обратно в глубину.

Ждать следующей ночи.