Звон наполнил маленькую коморку ее разума, когда кто-то заверещал, что Джина Данте – посланница Нечестивого.

Дитя Адского отродья.

Дрянь!

Рука друга отпустила ее, и тогда Джину схватили чужие пальцы - руки убийц невиновной. Они потащили ее за волосы, покуда она не развела ладоней, вцепившись в этих "недолюдей".

Это был первый день в ее жизни, когда все до последнего - взгляды устремились на Джину, такую беспомощную, но в то же время почему-то опасную.

Да где же это видано, чтобы виновному читали молитвы на упокой Светлой Души!

Этой ведьме!

Она же не сошла с ума из-за ее крика, нет?

- Джина...

И это первый день в ее жизни, когда невинно-светлая кожа покрылась синяками, ссадинами и ранами от наказания взрослого. Берта рыдала над ней около трех ночей, пока ее лихорадило.

Джину трусило каждой клеткой. И с каждым утром, когда где-то в отдаленных уголках своего сознания она все еще слышала тонкий голос кормилицы, ей казалось, что конец близок.

Как глупо...

Быть избитой до полуобморочного состояния своим отцом, и не узнав мира, не увидев звезд - чахнуть от подхваченной болезни.

- Да...вид..., - прохрипела девушка.

- Его здесь нет, моя милая, тише...

- Давид... Она сказала " спасибо"... Давид... Я слышала ее...

Ее хриплый голос преследовал повсюду. Старушка сорвала его, пока пыталась отодрать безумца от несчастной девушки. Она навсегда запомнила эти звуки - шлепки тяжелой плети о ее собственной тело.

" Господин! Господин, умоляю, не надо! - капля чего-то горячего скатилось по ее щеке. Она не плакал, нет. Это была ее кормилица.

- Эта дрянь не только свою мать погубила! Она и нас погубит! Нужно было ее еще при рождении утопить, как котенка!"

- Ее похоронили?...Ту...

- ....

- Берта... Берта...

- Нет, малыш. Они дождались того часа, когда она обратилась в пепел.

Джина захныкала, сворачиваясь в клубочек.

- Ш-ш-ш, тише-тише, тебе нельзя... Тише, милая, иначе твоя температура подскачет...

Заботливые руки обняли сопротивляющееся тело. Она пыталась оттолкнуть ее, но в данный момент Берта оставалась сильнее, чем ослабшая тушка избитой Джины.

- За что они так? Она же...н-ничего...ничего!..

- Я знаю, малыш, знаю...

Лихорадка – это нескончаемое пекло, что похуже всякого знойного лета во Флоренции. Хотелось пить, но казалось, что эта вода тут же испаряется из тела, и ее распирает во все стороны. Лежа на кровати, что, словно раскаленная сковорода, жгла девичью спину, - она сходила с ума.

Данте не знала, сколько дней лежала бесполезно на одном месте.

День или ночь за окном?

Где Давид?

И почему он ни разу не появился?

Ее навещали лишь слуги, но чаще всех - кормилица и лекарь.

- Мне жарко..., - обняв колени, она прижалась к ним головой, так и сидя в одной позе. Прошло ли пять минут или семь часов, - Джина не меняла своего положения, лишь изредка издавая звуки, больше похожие на мычание.

Больше никто не подходил.

Никто не звал.

И она не могла знать – оставили ли ее, спит ли она или вовсе мертва.

- Жарко...

- Очень? – донесся в ответ хрупкий, едва слышимый голос. Джина дернулась, как от тока, отрывая голову и вглядываясь в темное пространство. Ах... Если бы эти глаза только видели...

- Кто здесь? – вытягивая руку вперед, просипела девушка, – Кто здесь?

- Скоро будет еще жарче, - ответили вновь. Перед ней ничего не было. Тогда почему складывалось ощущение, что кто-то стоит рядом, шепча в ухо?

- Почему ты не говоришь? Кто ты? Что тебе здесь нужно? Отвечай, иначе я подниму шум, - ее вновь пробивала дрожь.

- Ты же спишь, Джина, никто не придет на твой зов.

- Откуда... Ты знаешь? Мое имя? Тебя кто-то подослал? - голос Данте сорвался на хрип, но она пересилила себя, стараясь выдавить из себя хоть какие-то слова. Кто был ее ночным гостем? Зачем он пришел? Чтоб посмеяться над калекой или..., - Убить меня?... За то, что я молилась на площади за ту ведьму? - догадалась Джина, рассекая воздух руками, чтоб поймать источник шума, который, казалось, был прямо перед ней, но от чего-то ладони ловили только пустоту перед собой.

- А разве я что-то говорил о той бедной женщине? Вы, люди, странные..., - с насмешкой продолжил человек, - Просите дара, а после ищите все средства, чтобы от него избавиться. А твои глаза...

- Не смей... Берта! Бер-..., - она открыл рот, но оттуда вылетел лишь свист. Джина схватилась за горло, ошеломленно осознавая, что кто-то или что-то не дает ей возможности выпустить лишний звук.

- Они совсем бесполезны..., - холодная ладонь накрыла веки. Джина коснулась чужой руки, накрывая ее своею сверху.

Что же это? Она чувствовала что-то, тянущее вниз внутри своего живота. Дрожь во всем теле утихла, чего она сразу не заметила, отвлекаясь на того, кто нарушил ее покой.

– Красивые... Не грязные, как у твоего черствого отца, а золотисто-голубые...,- он говорил нежно, будто со своим дитя. Холодный порыв воздуха окатил лицо Джины. Парень шумно выдохнул, отрывая руку от слепой. Но чуда не произошло. Света так и не появилось... Ни капли, зато дрожь напомнила о себе тихим постукиванием в виски и тупой болью. Данте поморщилась.

- Ты не колдун..., - как-то разочарованно проговорила Джина.

- Разве? - прохихикал он, пальцами очертив ее точеный подбородок, и они сорвались, теряя всякий контакт с кожей бедняжки, – Ты не знаешь наверняка. Я могу быть гораздо страшнее. Гляди в оба.

- Глупый что ли? – она решила, что этот кто-то издевается над ней, - Я не вижу ни зги в этой чертовой тьме.

- Видишь, - упрямо стоял на своем парень.

- Кто ты?

Ответом ей была тишина.

- Где ты? - вновь спросила Джина, попытав удачу, но ничего ровным счетом не поменялось. Ее гость ушел так же неожиданно, как и появился. Она сомкнула свои веки и тяжело вздохнула, не зная, что с этим делать.

***

Бад испытывал чувство, находящееся на грани между желанием обратить весь мир в пепел и тем, как затопить этот мир по самый край.

Его день выдался весьма скверным. Он вскочил с небольшой деревянной тумбочки, минуя снующих туда-сюда людей, и покинул обветшалый домик, оставив его далеко позади. Все они - бесполезные букашки под его ногами, и вникать в то, чем эти мелкие сошки занимались - ему не доставляло никакого удовольствия. Хотелось только одного - стереть что-нибудь в порошок. Видел бы его сейчас брат...

Он покачал головой, следуя по тропе, и вышел через небольшую рощу на оживленную улочку небольшого городишка.

В самом центре все еще дотлевали угли, и едкий запах горелой плоти разъедал ему глаза. Бад поморщился, ощутив запах, ударивший в лицо с порывом ветра, и прикрылся рукавом плаща, стараясь не вдыхать слишком часто. Его начинало подташнивать.

Брюнет присел на корточки и опустил ладонь туда, где ступни сожженной касались земли. Он сомкнул веки и, сглатывая подступивший ком в горле, глубоко втянул через ноздри едкий кислород. Вспышка света пробежала перед его глазами, и он поднялся, видя перед собой ту самую женщину, которая сгорала несколькими часами ранее.

Вид ее белесой проэкции оставлял желать лучшего. Она уже не кричала, но слезы, катившиеся из ее глазниц маленькими ручейками, заставили Бада поднести ладонь к ее лицу, смахивая влагу.

Он ненавидел слезы.

Она вздрогнула, отходя на шаг.

- Ч-что... Что со мной? - женщина обняла себя руками, дрожа так, словно на улице стоял лютый мороз, а она оставалась совсем нога, - Мне т-так х-х-холодно...

- Ты должна сказать мне, зачем сносила овец в подвал, - игнорируя состояние усопшей, потребовал Бад. Она отшатнулась от парня в ужасе и тут же упала на колени, припадая лбом к земле.

- П-прошу, поверьте мне! - взмолилась она. Бад поморщился - он, без всякого сомнения, не любил людей, но, когда они так себя вели, ему тут же хотелось подорвать эти хрупкие тела и откинуть от себя подальше.

Он - не Божество, раз уж на то пошло, и видеть, как они склоняют перед ним голову - у него не было ни малейшего желания. В конце концов, отпустить их грехи или помиловать он не в состоянии, а вот заставить их испытывать боль и муки - уже поближе.

- Не трать мое время, - раздраженно сказал он. Женщина все еще билась в мелкой дрожи, но головы так и не подняла.

- Меня... Меня заставили это сделать! Я не хотела этого, но м-мое тело... Оно не слушалось меня! Он сказал, что...

- Кто сказал?

- Я не знаю его имени, Господин! Он сказал, что, если я воспротивлюсь его желанию, то вся моя.... Моя семья, Господин! - она схватилась за край его плаща, поднимая на него свои выплаканные глаза.

От неожиданности парень так и замер - обычно никто из усопших не смел касаться его одежд. Это только сильнее вывело его из себя, и он поднял ногу, толкая бежняжку в грудь. Женщина упала на спину, рыдая пуще прежнего.

- Он убьет всю мою семью! - всхлипывала она, стуча своими кулачками о землю и барахтаясь, точно рыба на суше.

Во имя Нечестивого, у него не было сил и желания слушать бредни этой простолюдинки. Его ждал Гаспар, а ждать он не любил достаточно сильно, чтоб напоминать об этом больше одного раза, от чего у Бада порядком дергался глаз в последнее время. Кажется, весь этот день сегодня оказался настроен против него. Он схватил женщину за грудки, отрывая от земли так, что ее ноги не могли коснуться опоры, чтоб устоять. Она вся тряслась в его руках, и он мысленно еще раз спросил себя, почему должен заниматься такими мелочами.

Ах, да, кто-то же должен выполнять скотскую работу, раз нраву младшего из Кьезе было по душе избавиться от своего последнего слуги, который давился водой, будучи привязанным вниз головой и опущенным этой самой головой в ведро. На секунду, всего на секунду, уголки губ Бада дрогнули в подобии чего-то, что люди называли улыбкой. Этот ублюдок заслужил подобной участи.

Он перехватил одной рукой лицо бедняжки, другой все еще удерживая ее над землей, и закрыл свои глаза. Когда он распахнул их, жертва поддалась его чарам, и больше не смела отвести от него своего взгляда.

- Я спрошу в последний раз: кто это был? Кто отдал тебе приказ сносить овец?

- Имени его я никогда не слышала, Господин, - спокойно ответила женщина, смотря на него спокойно, как-то даже умиротворенно. Тело ее расслабилось, и она обмякла в его руках, совершенно не оказывая сопротивления, - Но он читал мне, когда душа высвобождалась из тела. Точнее нет..., читал мне другой человек, а тот, который приказал - он иной, непохожий, но..., - она нахмурилась, пытаясь выразиться как можно правильнее, но спустя еще пару тщетных попыток, смолкла совсем, обвисая бесполезным грузом. Бад разжал пальцы, и женщина мешком картошки свалилась перед его ногами. Он коснулся пальцами переносицы, усиленно потирая ее и представляя, как брат будет потешаться над ним, раз тот не мог выполнить такой простой просьбы и разговорить какую-то несчастную душу.

- Ты бесполезна, - заключил он в итоге. Она ничего не ответила.

" Ладно, хорошо... Еще не все испробовано..." - уверял он себя, присаживаясь перед ней и опуская ладонь на чужие глаза. Свои он так же прикрыл, шепча под нос заветный стих. Желтая молния проскочила перед ним, и Бад отдернул руку от женщины, точно его ударили разрядом тока. Он раскрыл ладонь, отмечая глубокий ожог, и зашипел от боли, пронзившей его так неожиданно. Тело перед ним зашевелилось, и он неверяще уставился на то, как зачарованная душа встала на ноги, задрав голову наверх. Глаза ее смотрели куда-то вдаль. Какого Дьявола тут происходило?

- Ветер переменгрядет, Господин..., - тихо прошептала она одними губами, - Как Вы думаете, что он за собой принесет? Радость? Печаль? Или... Смерть? - от последнего предположения она засмеялась, отмечая иронию своего положения. Воздух вокруг них стал сгущаться, и совсем скоро младший брат Гаспара уловил запах горящей плоти, исходящий от нее. Она сгорала. Снова, - Теперь и Вы станете частью этого, хотя могли просто пустить все на самотек...

Смех женщины стал походить на стрекотание, засевшее в голове, и Бад схватился за оную, сгорбившись перед ней, пока ее кожа покрывалась волдырями и лопалась от высокого градуса, уничтожающего все живое на своем пути.

- Гаспар..., - прошипел брюнет, пытаясь разорвать связь с усопшей, но ничего не происходило.

- А-ха-ха-ха!

Боль лишь накатывала на него волнами, одна за другой, он уставился на свои руки, видя, как кожа лопается на его глазах, и закричал так, как никогда прежде, взывая к брату.

Мозг вскипел. Она продолжала верещать, кружась перед ним в огненном танце. Вонь жженых волос, кожи, самой плоти - все это вызывало в нем тошноту, и он горел заживо вместе с ней, не понимая уже от кого шла эта вонь - от него или нее.

"- Господи..." - среди звона возник импульс чистого голоса, который разносил перепонки Бада в пух и прах. Он зажал свои уши, отказываясь слышать чью-то молитву, которая достигала его ровно стольким, скольким достигла души этой невиновной.

"– Избави ее от вечных муки и огня гееновского, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благих..."

- Г...Га...Гас...! Гаспар! - хрипя, взывал Бад, ударяя себя кровавыми ладонями по голове, будто это могло выкинуть из него голос, что так жалобно взывал, - Б-брат!

Резкий удар по его спине заставил парня зажмуриться, чувствуя, как из глаз сыпятся искры слез.

- Развейся!

Он схватился за одежды на груди, сминая их в кулаке. Карканье вороны привело его в чувство, и он мотнул головой, медленно приходя в себя. Обеспокоенные, но в то же время серьезные глаза, как отражение его собственных, окинули Бада взглядом. Они стояли среди толпы уличных зевак. Бад - напротив обугленного столба, к которому была привязана женщина, Гаспар - перед ним, закрывая обзор на место сожжения. Он схватил Бада за дрожащую ладонь, раскрывая ее перед собой, и явное раздражение отразилось на лице старшего из семьи Кьезе.

- Она... Она сказала "Ветер перемен грядет", - отозвался брюнет, смотря на брата в упор. Его все еще прошибал озноб от пережитого.

- Твоя рана не затягивается, - констатировал брат, засунув свободную руку в карман плаща и доставая оттуда пузырек с какой-то зеленой, знакомой жидкостью. Он вцепился в пробку зубами, с хлопком открыв его, и выплюнул огрызок на землю. Запах трав тут же ударил в нос, и тягучая жижа полилась на их ладони под внимательным взором Гаспара.