Глава 1

Эта ладонь, иногда дрожащая в силу преклонного возраста, вела ее сквозь толпу. В Ее темноте она оступалась и шла назад, когда кто-то случайно задевал плечом.

Ходить по базарам для слепого нелегко, однако весьма любопытно. Можно узнать о новых вещах, к некоторым прикоснуться и выбрать что-то новое. От количества поступающей информации, запахов кружилась голова, но Джина шла, сжимая в ответ ладонь кормилицы.

В толпе она чувствовал себя частью чего-то великого. Глупо, конечно, когда вокруг стояли гул, шуршание, лязг, удары острых наточенных ножей, так безжалостно лишающих голов средних рыбешек, но это было так.

- Сушки! Только сегодня! Свежие сушки! Кому сушки?! Подходи, народ! Сушки! - слева доносился лай голосов.

- Ма-ам, ну, купи! Мам! - Данте склонила голову, слыша, как канючит какой-то малыш. Это вызвало у нее легкую улыбку.

- Госпожа, не желаете ли сочных персиков?

- Рыба! Господин, подходите, не стесняйтесь!

- Свечи!

- Чудесный выбор, госпожа! Не желаете ли приобрести это чудесное ожерелье? Оно отлично подчеркнет Ваши глаза!

Грубые, нежные, хриплые, звонкие – тысячи голосов в одной голове. Базар Меркато Чентрале казался ей лабиринтом, когда же Берта утверждала, что они просто-напросто идут вперед и огибают толпу, чтобы подойти к тому или иному прилавку. Чаще всего это были отдаленные местечки, где продавали преимущественно ткани или мыло. Они не закупались овощами или же мясом – над этим трудился основной персонал дома, потому старушка могла свободно забирать Джину и давать ей "почувствовать" частичку мира.

Больше всего девушка любила брать в руки кожу. Небольшие лоскутки, чертовски гладкие и прохладные на ощупь. А еще перекусывать пышками у старика Джана. Сладкими, точно маточный мед.

- Что говорят лекари? – поинтересовался пекарь. В руках тут же оказалась горячая пышка. Джина подула на нее, осторожно откусывая небольшой кусочек, который тут же растаял внутри ее голодного рта. Если бы она могла, то закатила бы глаза от удовольствия. Но со стороны все могли услышать только неразборчивое мычание, кое-как схожее со стонами.

- Разводят руками, - тяжелый вздох женщины перебился лязгом точки топоров и смехом ребятишек, пробегающих мимо них.

- Что, совсем никак не исправить?

- Нет, ее глаза были такими с рождения.

- Вздор. Если на то воля Божья, то она сможет видеть,- не унимался старик, и Джина получила еще одну пышку следом за первой, стоило той закончиться наполовину.

- Господь карает за грехи, Джан, - возмутилась кормилица, - На что воля Божья, чтоб малышка так страдала? Вот уж не говори ничего, чем глупости.

- Не злись на него, - вмешалась Джина, разделавшись с угощением. Она юркнула в карман, достав оттуда платок, и вытерла руки, покрытые пахучим маслом, – У меня был грех, за который Господь взял маленькую цену.

- О чем ты, дитя? - удивленно пробормотал пекарь.

Он не услышал ответа. Берта с шумом поднялась, поблагодарив его за угощение. Джина уцепилась за протянутую руку, вставая со своего места, обняла старика на прощание и покинула его, шагая далеко вперед.

- Ты еще слишком юна...

- Берта, ты знаешь, что это правда, - настаивала на своем Данте, - Матушки нет по моей вине.

- Молчи! - оборвала ее старушка, - Даже мысли себе такой не навевай! Госпожа покинула наш мир из-за того, что глубоко заболела во время беременности.

- Но она бы выжила, если бы согласилась убрать...,- она не договорила, схватившись за горящую щеку, – Т-ты... Ты ударила меня? - воскликнула девушка.

- И сделала бы так еще раз! Она положила жизнь на это! Стоит уважать и благодарить ее выбор, а не разбрасываться своим существованием, как разменной монетой! - гневно прошипела Берта и вновь ухватила ее за ладонь, волоча через весь Меркато Чентрале.

В груди больно закололо. Джина поморщилась, потирая ноющее место. Как бы права не была кормилица – Данте не могла с ней согласиться. Все равно, какие слова они скажут или что-либо сделают. Это она виновата, и попробовать снять с нее этот груз вины мог разве что, в действительности, только Бог.

Но и он неумолимо карал своим молчанием.

***

Под ногами сотни шагов пройденного пути.

А еще теплая рука Давида.

И вновь куда-то спешить, но вот уже не толкают в плечо, под ступни редко попадаются булыжники, об которые невольно споткнешься, но продолжаешь лететь.

- Куда мы бежим? Остановись хоть на мгновение, я уже не чувствую земли под ногами! - тряся тянущую руку, заголосила Джина. Давид резко затормозил, ударив пятками в землю. И тут же кубарем покатился вниз, стоило телам столкнуться.

- Ох ты ж... П-прости, я забыл, - шипя и чертыхаясь, друг поднялся. Джина протянула руку в ожидании помощи. Кажется, где-то неподалеку были люди – голоса еле-еле доходили до них, но острый слух ухватился за нить.

- Чтоб тебя, Давид... Где мы вообще?

- Тут немного, - отмахнулся друг.

- Куда "немного" вообще? - не унималась девушка, - Ты вытащил меня в ночь! Если кто-то прознает-

- Да не трясись ты так! - самозабвенно отмахнулся Сонье, - Сколько раз мы сбегали? Десятки! Сотни раз! Тебе не первый десяток лет, Джина! Сегодня день приговора. Разве ты не понимаешь, что это значит? - в голосе его чувствовалось... Восхищение? Джина не могла точно описать того, что слышала, но даже то, что слышала сейчас - ей уже ой, как не нравилось. Это имело запах проблем, а за проблемами всегда неустанно следовал нагоняй от Берты. В лучшем случае. В худшем же... Даже думать было страшно, что мог предпринять отец по отношению к ней.

- Но кого? Ведь с последнего суда прошло больше трех лет. Если бы произошел поджег, кража или убийство, то вряд ли...

- Братишка сегодня был у тетушки, - резко перебил ее лучший друг, - Она сказала, что вечером будут разжигать костер для осужденного.

- Чт-...? Человека?!!

- Представляешь! Позавчера старик Джан донес на соседей своей сестры. Рядом с ними мрет скотина, дети болеют. Он сказал, что видел, как бабка делала этот... Приворот что ли. Дом перевернули вверх дном, Джина, я до сих пор не могу в это поверить!

Их настигла тишина. Всего на какую-то секунду, но внутри все обмерло, предчувствуя что-то по-настоящему страшное. Она обернулась на пронзительный крик, достигший их, и сердце Данте ушло в пятки.

- Что это было? - прошептала девушка, словно их мог кто-то подслушать. Давид резко схватил ее за руку и поволок за собой.

- Началось!

Вновь срываясь на бег, они спешили туда, куда вели одни глаза на двоих. Внутри, в ее горячо ненавистной темноте, тело обволакивал кокон страха. Что-то нехорошее подкрадывалось сзади и наступало на пятки.

- Эти... Эти люди что-то нашли?

- Да, говорят, в погребе больше десятка мертвых овец! Один черт ногу сломит, если поймет, как такая слабенькая старушка на своем горбу затащила их в дом, - возбужденно трещал Сонье.

- Может, она их живыми привела, а в доме уже...? - предположила Джина.

- Почем знать.

- Но зачем ей столько овец? - не понимала она.

- Да не они, - цокнул Давид, возмущенный глупостью подруги, - Ей нужна была их кровь.

На секунду Джина выпала из реальности. Она не слышал больше Сонье, воспроизводя, поднимая с глубин своей памяти голоса. Тысячи, среди которых звучит лишь один нужный - голос жертвы.

Соседка старика Джана... На сколько не подводила память, то это была женщина средних лет. Не такая уж и старушка, если подумать. Кажется, того же возраста, что и придворные ее отца. Вполне милая , добрая душа, разговор с которой перепадал ей пару раз. Она приторговывала тканями на рынке, имея самое лучшее место.

Да, у нее были завистники. Но, чтоб старик Джан, да и из-за такой глупости, как торговое место...

" Джина, это ничего – что ты не видишь мира. Порой даже зрячие – еще те близорукие идиоты, которые дальше носа своего, да и не увидают " - вспомнились ей слова Берты. Она поджала губы, не испытывая в душе той же радости, что и Давид.

***

Она кричала. Надрывала голос, оглушая всех.

Чтоб услышали.

Чтоб оправдали.

Но ее слышала только взволнованная Джина.

- Будьте прокляты вы, да Ваши отпрыски, Грешники! Будьте прокляты!- в ее дрогнувшем голосе не было злости или ненависти. Нет... Ни капли к этим глупым людям.

В голове отдавало эхом проклятий, насланных женщиной, но в ее голосе утопала боль, и Джина не могла противиться тому, что слышала на самом деле. Она словно кричала им о том, что мир несправедлив. Ее родимые пятна приняли за метки Нечистого, оклеветав в колдовстве и причастности к темным силам.

И как же громок был ее крик...

- Что делает эта ведьма? - пропыхтел рядом голос недовольного жителя процветающей Флоренции.

Джина потеряла равновесие, упав на колени – кто-то проскочил между ними, задевая ее и не удосуживаясь даже извиниться.

Гам и свист поднялись над толпой. И это отнюдь не те толпы тихих жителей городка, которых Данте спокойно обходила с Бертой, гуляя по рынку.

Нет.

Эта масса, пропитанная агрессией и жестокостью, рвала глотку, выкрикивая ругательства. И она отказывалась верить в то, что дети солнца за одну лишь долю секунды обернулись в ненавистных чудовищ, плюющихся ядом. Ее схватили за грудки, резко подняв на ноги. Знакомые руки стряхивали пыль с грязной одежды.

" Я ничего не делала по своей воле"- возник голос бедняжки в голове девушки. Она задрала голову вверх, словно осужденная стояла прямо перед ней.

- Отрубите ей руки! – проревел голос какой-то женщины совсем рядом с Джиной.

- Это омерзительно!

- Давид?- тянясь рукой куда-то в сторону, окликнула друга девушка. Кто-то хлопнул по ладони.

Проклятье. В этой давке она совершенно бессильна.

" Меня заставили! Я не виновна!"

- Давид!

Ответа не последовало. Слишком громкий рев вновь прошелся по толпе.

Не сосредоточиться, чтоб понять и услышать шагов друга. Их слишком много - этих голосов. Кто-то смеялся, кто-то сквернословил, а кто-то даже ревел. Круговорот непонятных, необъяснимых никем слов. Только шаги назад, а после еще и еще возмущенные выкрики, вопли. Она бы сошла с ума, если бы не мощнейший раскат грома. Но разве так грохочет гром?

Замершие на миг, жители заставили насторожиться Джину.

- Кто только что выстрелил? – шепнул голос.

- Дева Мария, она все еще жива! - паника набирала новый оборот. Сбоку сдавленно охнули.

- Зачем ты выстрелил?! - Джина распознал и этот грубый баритон. Это был отец Давида. Голос его сочился злостью и ядом.

Боже, если их только заметят в столь поздний час – выговора не миновать.

- Сонье! - еле слышно рявкнула Данте, – Давид!

- Я здесь, Джина, здесь, - донеслось сзади. В ее взъерошенный затылок тяжело дышал друг. Он поддался вперед, опуская голову подруге на плечо.

- Ты ее не убил!

- Что это было? – все так же тихонечко спросила слепая.

- Старик Джан выстрелил наотмашь... Старушка захлебывается собственной кровью, горя в огне. Как бесчеловечно... Эти сельчане совсем выжили из ума. Я представить не мог, что все обернется именно так. Давай выбираться отсюда, Джина.

" Я хочу уйти на покой. Я больше не хочу терпеть эту боль!"

- Она... М - молится?

Большинство зевак закрыли рты, и только единицы повышали голос, перебивая перепалку отца Давида с провинившимся стариком. Громким плачем страдалица напомнила о своем присутствии, кашляя и давясь слезами. Ей оставались считанные секунды...

" Пожалуйста, кто-нибудь, помогите мне уйти с миром!"

- Не смотри на нее, не слушай голоса, Давид. Они врут. Все врут... Почему никто не слышит, как она умоляет? - как в бреду повторяла Джина. Она протянула руку к лицу друга, прикрывая тому глаза.

- Джина?

-Гос-поди..., очисти грехи наши..., - голос бедняжки с каждым словом убывал в своей громкости. Перешептывания не давали услышать и половины, но и этого не требовалось. Они поняли - старуха пытается раскаяться перед Всевышним за грехи, которые совершила на протяжении всей жизни, и не верили своим ушам.

- Вырвите ей чертов язык!

" Я просто хочу уйти!"

Нечисть не может исходить из корней Господа.

- Тащите ее сюда! Снимайте!

Ведьма – не дитя Божье.

" Он заставил меня!"

- Совсем потеряли голову? Она уже кончена.

Отвернувшись от света, она не имеет возможности раскаяться.

" Пожалуйста!"

- Да прости....нгх...кх-кха... тех.., - горло женщины сдавливало. Словно горючей проволокой обмотали тонкую кожу, впиваясь шипами с каждым разом глубже.

Глубже.

И глубже.

Не давая произнести и звука.

- Может, все же снимем ее?

- Нельзя!

- Четко сказали, пока не останется прах ее - не подходить ближе двух метров, кретины.

-... кто не ведает деяний своих..., - чужое прерывистое дыхание... Казалось бы, с чего девушке слышать его, находясь в приличном расстоянии от жертвы общественности? Но оно достигло ее. Эти дрожащие губы, так старательно пытающиеся переступить черту шепота вдруг сомкнулись. Она не закончила молитвы. Костлявая мерзавка оказалась многим быстрее, не дав умирающей последнего слова. Громкий стук сердца – вовсе не Джины – прекратил всякое движение.

Тогда она впервые узнала, что значит исчезать.

Уходить.

От души одного человека остался сосуд, отдающий мерзкими тошнотворными благовониями.

Вонь. Именно этим словом окрестила девушка горящую плоть мертвого, не дышащего человека. Бушующее чувство отвращения к толпе поглотило ее. Он отняла руку от лица товарища, соединяя свои ладони вместе, не ведая, что творит.

Это должно было прекратиться сейчас же.

- Что ты собираешься сделать? - настороженно спросил Давид, цепляясь за край ее рукава, - Опусти руки, Джина.

- Господи..., - начала слепая, привлекая к себе внимание рядом стоящих. Брань неподалеку продолжалась несмотря ни на что. Словно люди поделились на два лагеря. Один - измывался над мертвой, поддерживая спор отца Давида, второй – резко приковал все внимание к Джине, – Избави ее от вечных муки и огня гееновского, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благих...

- Матушка, почему эта девочка молится? - тихий девичий голос коснулся ее слуха, но она проигнорировал его, продолжая читать.

- Что? Дурная, ты с ума сошла? Опусти свои ладони - не искушай судьбу, - кто-то толкнул ее в локоть, но рук Джина так и не разомкнула.

- Она под ее чарами?

- Джина! Джина, опусти руки, ты выдаешь нас! Отец будет в гневе! Подумай о нас!

- Она околдовала ее! - ахнули сбоку.

- Это же дочь Господина Данте! Это его дочь!