Глава I. Касание

Тишина была прежде всего.

Она царствовала в пустоте, простиравшейся между рождением и гибелью миров. Она была свидетельницей того, как разрывались зародыши реальностей, выплёскивая в небытие реки первозданного огня. В этом хаосе, в кипящем котле материи и антиматерии рождались силы, что сшивают ткань мироздания, и частицы – кирпичики грядущих галактик.

И всё это происходило в полном молчании.

Первый атом водорода, хрупкое дитя остывающей Вселенной, возник беззвучно. Первые звёзды, могучие титаны, зажигали свои термоядерные печи в величественной, безмолвной пустоте. Они были огромны и прожорливы, им нужно было так много водорода, что планетам вокруг них просто не оставалось места. Они жили быстро, умирали ярко и разбрасывали по космосу пепел, из которого должны были родиться миры.

И всё это – под аккомпанемент абсолютной, всепоглощающей тишины.

Следом за ними пришли другие. Те, что научились использовать не только водород, но и углерод, азот, кислород – тяжёлый пепел первых. Их пламя горело тише, но дольше, они были меньше, но терпеливее – и у них были планеты. Потому что они не просто сжигали себя, но катализировали жизнь.

Звук – лишь локальная случайность. Мимолётный сбой в безмолвии, порождённый стечением триллионов обстоятельств. Мы, рождённые в мире вибраций, настолько срослись с ними, что, оглохнув, теряем почву под ногами. Но даже в полной глухоте мы слышим эхо собственного тела – стук сердца, шум крови в висках.

А по ту сторону бытия – вновь царит та самая, изначальная тишина. Та, что была до начала и будет после конца. Я знала это. Как знала и другое – что где-то в самой гуще этой тишины, упрямо и глухо, продолжает биться моё сердце. Оно, необъяснимо черпая силы из ниоткуда, всё ещё сжималось и разжималось, проталкивая сквозь меня жизнь. Оно наотрез отказывалось сдаваться.

* * *

… – Джей, мой хороший, – прошептала я, прижимаясь к косматой собачьей голове. – Как же я обожаю наши с тобой прогулки…

Сколько мы здесь? Миг? День? Тысячелетие? Время стекало с нас, как вода в эпицентре дождя, оставляя лишь ощущение вечного «сейчас». Я не могла надышаться этим воздухом, этим покоем. Не было больше кошмаров. Не было пауков, подвалов, ржавых решёток, страшных химер и чудовищ. Всё это растаяло без следа, потому что со мной был Джей.

Белым мохнатым изваянием лежал он рядом, высунув алый язык, и наблюдал за феньком на том берегу. Длинноухая лисица припала к воде, утоляя жажду, но её тёмные глаза-бусинки были прикованы к нам. Готовая в любой миг сорваться с места и исчезнуть в зарослях.

Я знала дорогу наизусть: от дома на край поля, нырнуть в тёмный, бесконечный лес, обогнуть кусты скумпии… И вот он – изгиб ручья, заросший сочной травой, где вода лениво увлекала вниз по течению опавшие листья и юрких водяных паучков…

Я лежала на животе, беззаботно болтая ногами в воздухе, и в который раз пыталась одолеть «Маленького Принца». Но буквы на пожелтевших страницах сегодня плыли, сливаясь в серые пятна, и я лишь делала вид, что читаю, водя пальцем по строчкам, смысл которых утекал, как вода сквозь пальцы. Джей внимательным и зорким стражем надёжно оберегал меня от всех опасностей этого мира.

Сзади затрещали кусты. Я знала, что она придёт – как всегда, когда мои мысли слишком долго кружились вокруг того болота. Она приходила сюда – к чистой воде, что текла назло былому. Каждый раз садилась на берег, свешивала ноги, и вода стягивала с грубых башмаков бурую болотную ряску, унося душные видения.

Зашелестела трава, и рядом со мной, скрестив ноги, присела Элизабет Стилл, одетая, как обычно, в свои привычные пыльные полусапоги, джинсы и куртку с меховым воротом. Она подкидывала в воздух и сноровисто ловила красноватую шишку дерева гинкго.

– Всё ещё валяешься здесь? – задумчиво спросила она. – Никак не решишься? То там, то тут, бродишь неприкаянная. Дома-то, наверное, уже обед остыл…

– Слушай, Элли, ты прости, – выдавила я. – У меня ничего не вышло. Я не смогла…

– Оставь это, Волкова, мы с тобой и так всё понимаем. Т-с-с… Посмотри… – Элизабет указала пальцем на лисичку, которая оторвалась от воды и, глядя на нас, застыла статуей. – Фенёк вышел к нам. Не впервые – я уже видала его раза три или четыре. Они с твоим псом подружились бы. Джей, кажется, уже освоился с такой компанией.

Она потрепала пса за загривок.

– Лис может остаться здесь жить, если его не спугнуть, – тихо сказала я.

Украдкой взглянув на длинноухую лисицу, которая лежала, вытянув вперёд лапки, до мельчайших подробностей копируя позу Джея, я вновь вспомнила о том, что собиралась сказать.

– Элли… – снова начала я.

Она положила ладонь на моё запястье – точно так же, как на краю того болота.

– Прекрати это, – твёрдо и уверенно приказала она полицейским тоном. – Вины нет. Есть только факт: ты дала слово не забывать меня – и сдержала его. В нашем ремесле это дороже любой индульгенции. Не превращай память в самоистязание. Это непрофессионально.

Я не ответила и машинально уткнулась в книгу, чтобы сбежать в текст.

«… Лис замолчал и долго смотрел на Маленького Принца. Потом сказал:

– Пожалуйста… Приручи меня!

– Я бы рад, – ответил Маленький Принц, – но у меня так мало времени. Мне ещё надо найти друзей и узнать разные вещи.

– Узнать можно только те вещи, которые приручишь, – сказал Лис. – У людей уже не хватает времени что-либо узнавать. Они покупают вещи готовыми в магазинах. Но ведь нет таких магазинов, где торговали бы друзьями, и потому люди больше не имеют друзей. Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня!

– А что для этого надо делать? – спросил Маленький Принц.

– Надо запастись терпеньем, – ответил Лис. – Сперва сядь вон там, поодаль, на траву – вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но ты с каждым днём садись немножко ближе…»

Я подняла глаза. Противоположный берег был пуст, фенька и след простыл. И Элли исчезла, лишь на траве лежала бордовая шишка гинкго. Нераскрывшаяся. Скоро тепло заставит её распахнуться, выпустив семена. Прорастут ли они? Или утонут? Или, быть может, уплывут с этим ручьём далеко-далеко, в мёртвые пески?

Я захлопнула книгу, так и не дойдя до любимого места. Что ж, может, в следующий круг… Поднялась и пошла в сторону дома, ощущая, как сегодня пахнет на этом берегу – не только травой, но и лёгкой, едва уловимой горечью полыни, которой раньше не было.

Сень деревьев укрывала своей тенью, я упивалась утренней прохладой и разглядывала тонкие, искрящиеся на солнце паутинки в золотых брызгах света, что пробивались сквозь листву. Огромный кремовый пёс, высунув длинный язык, вальяжно семенил рядом.

Вскоре деревья расступились, разворачивая предо мной жёлтое колосящееся поле до горизонта, в котором тонул маленький белый домик. Птица вспорхнула из колосьев – и Джей с заливистым лаем ринулся в погоню, с треском и шумом протаптывая во ржи тропу. Улыбнувшись его собачьей беззаботности, я пошла следом, проводя ладонью по колосьям, щекотавшим кожу. В который уже раз…

– Вот и ты, Лизка! – будто из воздуха возник мой одноклассник Руперт. Веснушки на его рябом лице так и прыгали на солнце. – А я по тебе скучал. Давненько мы с тобой в лазертаг не ходили.

– Рупи! – обрадовалась я, будто мы не виделись целую вечность. – Слушай, ты тогда… с лётного поля выбрался? Правда же?

Он с досадой махнул рукой и дёрнул горсть колосьев. Жёлтые стрелки брызнули в стороны, подхваченные ветром.

– Какое там. Я там и остался. С Марией Семёновной, у забора… Замёрзли. Глупо, да? А ведь мы с тобой так и не слетали на Землю. Билеты зазря пропали.

– Жаль, – прошептала я, и знакомый холодок вины снова сжал горло. Облако набежало на солнце. – Я всё-таки надеялась, кто-то спасся, кроме меня… А на Земле… Мне там не понравилось. Счастливых людей там очень мало. Все боятся всего. Даже себя.

– Так они же люди. – Руперт усмехнулся. – Вечно блуждают в собственных лабиринтах.

– А в городах – так и подавно. – В памяти всплыл мегаполис, поглотивший километры снега.

– Там больше стен, – заметил одноклассник с таким видом, будто сделал открытие. – И поэтому тупиков больше.

– А я в одном заблудилась, а потом всю жизнь боялась, что выхода нет. Потому что лабиринт – это я сама. С миллионами зеркал.

– Всё это неважно, когда есть куда вернуться. – он кивнул на дом.

Над крышей таяла облачная пелена – подвластная моему настроению.

– Сегодня тоже пройдёшь мимо? – спросил одноклассник. – Не войдёшь?

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Я совсем не помню лиц родителей. Помню только ледяные маски и очень боюсь увидеть их вновь. Боюсь, что они теперь навсегда изо льда.

Ответом мне был лишь ветер, бегущий по шафрановому полю, да лай Джея вдали. А дом был совсем рядом, и я пошла вперёд, раздвигая заросли пшеницы, протаптывая робкую тропинку, которая тут же затягивалась за спиной. Сквозь открытое окно доносились звон посуды и беззаботные, неразборчивые голоса.

Колосья расступились, и передо мной выросла белоснежная дощатая стена. А на лавочке у крыльца, растянувшись на ней, словно кот, грелся на солнце Марк.

– Ты говорила, что выхода нет, – лениво бросил он, не открывая глаз. – Ошибаешься, Лиз. Выход есть. Последний. Тот самый порог, через который ты, хочешь-не хочешь, но переступишь в своём последнем сне. Уж поверь мне. Как ты ни нарезай круги вокруг…

Я села рядом с ним, коснулась его тёплой загорелой щеки. В груди что-то сжалось, стало тяжело дышать.

– Так давно это было, целую вечность назад… Мне без тебя так одиноко. Как будто… кусок души вырвали.

– Это тебе кажется, Лизуня. – Он мягко хлопнул меня по коленке. – В твоей горячей душе есть место для всех. И поэтому мы здесь, с тобой, и пробудем с тобой ровно до тех пор, пока ты не решишься выбрать. Ну а вечность… Говорят, недолгая разлука идёт на пользу.

– Последнее, что я помню… твоё разбитое лицо. Рука… кость торчит… – Слёзы хлынули ручьём. – И кровь. Всюду кровь…

Марк молча притянул меня к себе. От его тёмной рубашки пахло лесным орехом и сиренью.

– Тише, родная, – приговаривал он. – Это всё уже неважно, всё позади. Осталось в прошлой жизни.

Я утонула в его объятиях. А когда открыла глаза – его уже не было. Лишь ветерок в колосьях да пронзительный крик одинокой птицы из недосягаемой вышины.

Поднявшись со скамьи, я взялась за потёртые деревянные перила и ступила на лестницу. Пять ступеней до порога дома. Всего пять. И я никак не решалась их преодолеть – в который уже раз. В сотый? Тысячный? Сколько кругов я сделала по этому полю? Сколько раз отдалялась от дома к совершенно пустынной дороге или уходила в лес, чтобы посидеть у ручья?

Впрочем, я и сама не заметила, как стояла уже на середине лестницы, и мне оставалось сделать всего два шага – и теперь я не отступлюсь и не сбегу, как раньше…

… – Состояние крайне тяжёлое, – донеслось сверху небесно-голубое эхо электрических помех.

Я обернулась. Бескрайнее пшеничное поле было пустым, бегущие по нему пшеничные волны вселяли спокойствие и безмятежность. Они текли слева направо, одна за другой. Размеренно. Вечно – всегда, пока длится это бесконечное лето…

… – У молодого организма огромный запас прочности, но, честно сказать, я удивлён, что она до сих пор жива. – Эхо бежало откуда-то из-за невидимой и непреодолимой межи. – Полный разрыв лёгкого и печени… Второе кровоизлияние в мозг – здесь не до шуток.

– В каком смысле – второе?

– Вы не знали? Довольно свежая огнестрельная рана головы. По касательной. Кость раздроблена, гематома повредила мягкие ткани, но всё это скрыли умелой пластикой.

– Господи… – бархатный голос неба дрогнул. – Она мне не говорила… И что теперь будет?

– Трудно сказать, София. Хирурги Конфедерации, конечно, постарались на славу, но такое даром не проходит. Мы подлатали её, как могли, однако неясно, когда можно будет снять с аппарата. И можно ли будет вообще… Чтобы вы понимали – вегетативное состояние такого рода невозможно прервать принудительно – очень велик риск фатального исхода. Теперь всё зависит только от неё. Она сейчас на перепутье, и нам остаётся лишь уповать на то, что она найдёт в себе силы вернуться самостоятельно…

… Один только страх последнего кошмара удерживал меня здесь, на крыльце. Зыбкий, холодный страх увидеть смёрзшиеся маски вместо лиц.

Дом нависал сверху молочными стенами, сквозь приоткрытое окно я слышала беззаботный разговор родителей и звон посуды. Я снова слышала разговор – и снова не могла разобрать слов. Казалось – ещё чуть-чуть, ещё капельку напрячь слух, и я смогу услышать, о чём они говорят. Но нет, не получается, звук был приглушённым, будто они говорили в подушку. Или в ледяную корку.

Постояв на середине лестницы, я вновь спустилась и уселась на пыльную нижнюю ступеньку. Холодный червяк страха елозил внутри, тревожно копошился, но понемногу успокаивался, и я для себя решила, что спешить некуда – впереди яркими красками разворачивалось бесконечно длинное лето. Моё собственное лето. Целыми днями можно носиться с Джеем в полях, ловить сачком бабочек, гулять по лесу в поисках грибов и ягод, ходить к ручью и читать любимые книги…

Но больше всего хотелось дождаться темноты, взобраться на крышу по приставной лесенке, лечь на остывшую черепицу и просто смотреть вверх, на звёзды. Я могла часами лежать на голом колючем шифере, представляя себе огромные, невообразимых размеров горячие шары, чей свет, преодолевая века и триллионы километров, мчался прямо ко мне для того, чтобы именно я в эту самую минуту увидела его. Свет для меня. В эту тихую, нарушаемую лишь стрёкотом сверчков ночь…

– Спасибо тебе, Лиз, что не дала умереть в одиночестве, – сказал Рамон – крепкий, молодой, в самом расцвете сил.

Он сидел на подоконнике распахнутого чердачного окна, свесив ноги, и тоже смотрел ввысь, на мерцающие искорки далёких звёзд. Бритая наголо, его голова отражала робкий желтоватый отсвет из чердака.

– А ведь я был удачливее того парня, Джона, – он усмехнулся одними губами. – Каково ему было превращаться в чудовище? Одному в этой тюремной камере, без надежды, без друга рядом…

– Я не могла иначе. Ты же мой друг. – Призрак вины коснулся моего плеча. – Но я не успела… освободить тебя до того, как это случилось…

– Я редко тебя хвалил. Считал, что это размягчает, – ровно, без оправданий, сказал мой наставник – уже юный двадцатипятилетний парень с серьёзным лицом. – Возможно, я ошибался. Ты – настоящий боец. Но знаешь, в чём была твоя самая большая победа?

Я пожала плечами.

– Ты не сбежала, когда во мне проснулось оно, – твёрдо сказал он – уже отрок лет семнадцати, жилистый и спортивный. – Ты могла отвернуться. Могла запереть дверь. Могла убить меня смертельной дозой снотворного… Нет. Ты вошла в клетку, чтобы быть со мной до конца. Быть со мной даже тогда, когда меня уже не стало. Это больше, чем просто долг…

Для него мягкость была слабостью, непозволительной роскошью. Он проявил её лишь однажды – глядя в лицо неминуемой гибели.

– Я просто оказалась рядом, – ответила я. – Так совпало, Рамон, это не заслуга.

– А теперь скажи мне – что за трусость заставляет тебя бежать от своего долга? От того, кто ждёт тебя там?.. Она ведь ждёт.

– Она?

– Да, – кивнул черноволосый школьник Рамон Гальярдо. – Ждёт тебя там, далеко. Но это другое ожидание, изматывающее, беспощадное. Такое, когда надежда сменяется отчаянием, а отчаяние – надеждой…

Я вспомнила Софи. Представила, как она, не зная сна, целыми днями сидит у моей койки под писк аппаратов.