Дома было тихо и темно. Родители уже легли. Катя разулась, прошла на кухню и выбросила салфетку с пиццей в мусорное ведро, придавив сверху пустой банкой, чтобы никто не увидел.

А потом накрыло.

Вина пришла неожиданно, как прилив. Тяжёлая, горячая, она поднялась откуда-то из живота и сдавила горло.

Ты ела. Ты взяла в рот эту пиццу. Ты жевала. Ты проглотила. Пусть маленький кусочек — но ты съела его. Ты слабая. Ты обещала, что не будешь.

— Я не хотела, — прошептала Катя, сжимая край раковины. — Это был маленький кусочек. Он ничего не значит.

Он значит всё. Ты нарушила правило. Ты должна быть наказана.

Катя зажмурилась. В голове билось: наказана, наказана, наказана.

Она открыла глаза и посмотрела на кухню. Беспорядок. На столе осталась кружка, на полу — крошки. Комната выглядела грязной. Это было невыносимо.

Началось с посуды.

Катя вымыла кружку, вытерла стол, подмела пол. Потом перешла в гостиную — прибрала подушки, сложила пледы, протёрла пыль. Потом коридор — обувь поставила ровно, куртку повесила на плечики. Потом ванная — протёрла зеркало, раковину, кран.

В комнате она убиралась дольше всего. Перекладывала книги на полке ровно по высоте. Заправляла кровать — уголки простыни должны быть идеально ровными, без единой складки. Протирала подоконник, стол, даже подставку для ручек.

Время тянулось. Катя не замечала, как минуты превращаются в часы. Она двигалась механически, не думая, не останавливаясь. Уборка успокаивала. Каждый раз, когда она ставила вещь на место, вина отступала на шаг.

Она сложила футболки стопкой — по цветам. Убрала рюкзак в шкаф. Протёрла плинтуса влажной тряпкой.

И только когда последняя вещь оказалась на своём месте, она остановилась.

Было два часа ночи.

Катя стояла посреди комнаты, тяжело дыша. Комната сияла идеальной чистотой — ни пылинки, ни пятнышка, ни вещи не на своём месте.

Хорошо. Теперь чисто. Ты исправила свою ошибку. Но помни: завтра ты будешь есть ещё меньше. Ты должна искупить вину.

Катя кивнула.

Она не чувствовала ног. Глаза слипались, в висках пульсировала боль. Но внутри было спокойно. Комната была чистой. Она снова контролировала ситуацию.

Она разделась, забралась под одеяло и закрыла глаза. Перед тем как провалиться в сон, она подумала: «Завтра я буду есть только воду. Я искуплю».

И уснула с чувством выполненного долга.

Глава 8. Голос в голове

В ту ночь Катя почти не спала.

Она ворочалась в кровати, комкала одеяло, смотрела в потолок, где лунный свет рисовал причудливые тени. Голова гудела после дня рождения, после уборки, после всего. Но спать не хотелось. Вместо сна пришли мысли — тяжёлые, липкие, как патока.

Катя села на кровати, обхватила колени руками и уставилась в темноту. В комнате было тихо. Только часы тикали на стене — мерно, неумолимо.

Она закрыла глаза и услышала его.

Голос.

Он не был громким. Он не был злым. Он был тихим, спокойным, убедительным — как учитель, который объясняет урок терпеливому ученику. Он всегда был рядом. С самого утра до поздней ночи. И сейчас он заговорил.

Ты не можешь уснуть? Хорошо. Значит, есть время подумать. Давай подведём итоги дня.

Катя вздохнула и приготовилась слушать. Она знала этот ритуал. Каждый вечер — отчёт.

Сегодня ты съела кусочек пиццы. Маленький, но ты его съела. Потом ты убиралась два часа — это плюс. Но пицца остаётся пиццей. Ты должна компенсировать.

— Я знаю, — прошептала Катя в темноту.

Завтра ты не будешь есть ничего, кроме воды. Ты это заслужила.

Она кивнула. В горле пересохло, но она не чувствовала жажды. Она чувствовала только тяжесть внутри — груз вины, который давил на грудь, мешал дышать.

— Почему ты так со мной говоришь? — спросила она вдруг. Голос прозвучал тихо, почти детски. — Я же стараюсь. Я делаю всё, что ты говоришь.

Голос помолчал. Потом ответил — мягче, но не менее твёрдо:

Я говорю с тобой так, потому что хочу, чтобы ты была лучше. Я твой друг. Я единственный, кто говорит тебе правду. Все остальные врут. Мама говорит, что ты красивая, но она не знает, что скрывается под одеждой. Учителя говорят, что ты умная, но они не видят, как ты слаба. А я вижу. Я вижу тебя настоящую. И я хочу помочь тебе стать идеальной.

— Идеальной… — повторила Катя. Слово было тяжёлым, как камень.

Да. Идеальной. Идеальная не ест лишнего. Идеальная контролирует каждую калорию. Идеальная смотрит на себя в зеркало и не чувствует отвращения. Хочешь такой стать?

— Хочу.

Тогда слушайся меня. И всё получится.

Катя замолчала. Она знала этот голос с тринадцати лет. Он появился не сразу — сначала тихо, робко, как застенчивый гость. «Может, не стоит есть второе пирожное?» — спросил он однажды, когда мама купила её любимые эклеры. Катя послушалась. И почувствовала гордость.

Потом голос заговорил увереннее. «Ты сегодня мало двигалась — значит, ужин должен быть лёгким», «Посмотри на себя в зеркало — видишь эти складки? Они тебе не нравятся? Тогда не ешь», «Ты сильнее, чем голод. Докажи это».

Со временем голос обрастал правилами. Катя записывала их в дневник, чтобы не забыть. Сейчас, сидя в темноте, она перебирала их в голове, как чётки.

Первое правило: ты имеешь право есть, только если заслужила.

Заслужить еду можно было тренировкой, хорошей оценкой, уборкой, помощью по дому. Если день был «пустым» — ты не двигалась, не училась, ничего полезного не сделала, — ты не имела права на полноценный приём пищи. Только вода и яблоко. В наказание.

Катя вспомнила прошлую субботу. Она проспала до одиннадцати, не сделала зарядку, целый день валялась с книгой. К вечеру Голос сказал: «Ты сегодня ничего не заслужила. Ужин отменяется». И она послушалась. Легла спать голодной, но с чувством глубокого удовлетворения — она заслужила это наказание.

Второе правило: чувство голода — это слабость. Его нужно преодолевать.

Катя помнила, как впервые ощутила настоящий, животный голод. Прошло уже три дня, как она держала строгую диету, и к вечеру третьего дня желудок скрутило спазмом. Было больно. Она прижала руки к животу и чуть не заплакала.

Голос сказал: «Терпи. Голод — это враг. Если ты поддашься — ты проиграла. А ты не проигрываешь».

Она терпела. Через час голод отступил, сменившись странной лёгкостью во всём теле. Катя почувствовала эйфорию. Она победила. Она сильнее своего тела.

С тех пор она научилась терпеть. Голод стал её постоянным спутником — тихим, ноющим, привычным. Иногда она специально доводила себя до лёгкого головокружения, чтобы почувствовать эту эйфорию. Это было как наркотик.

Третье правило: жир — это провал. Каждая складка, каждый сантиметр — твоя вина.

Катя ненавидела своё тело. Не всё — отдельные его части. Живот она ненавидела больше всего. Он всегда казался ей слишком мягким, слишком круглым, слишком заметным. Она могла стоять перед зеркалом по двадцать минут, втягивая и расслабляя живот, сжимая пальцами кожу, ища недостатки. Она всегда их находила.

Вот здесь, — говорил Голос, показывая на едва заметную складочку, — здесь у тебя лишнее. Если бы ты меньше ела, этого бы не было. Ты сама виновата.

Катя соглашалась. Она всегда соглашалась.

Четвёртое правило: не показывай слабость. Никто не должен знать.

Это было самое важное правило. Катя научилась прятать своё истинное лицо за маской «идеальной девочки». В школе она улыбалась, шутила, помогала одноклассникам. Дома — говорила маме, что поела, делала вид, что ужинает. В компании — прятала еду в салфетки, отодвигала тарелки, пила воду.

Никто не знал. Никто не догадывался. Даже Лена видела только верхушку айсберга.

Если кто-то замечал её худобу, Катя пожимала плечами: «У меня просто такой метаболизм», «Я много тренируюсь», «Я на правильном питании». Люди верили. Люди всегда верили тому, что хотят слышать.

Ты умница. Ты хорошо прячешься. Никто не узнает нашей тайны.

Катя перевернулась на другой бок и посмотрела на часы. Почти три утра. Спать хотелось невыносимо, но Голос не отпускал.

У тебя завтра важный день. Воскресенье — день контроля. Ты проверишь вес, запишешь результаты, спланируешь неделю. Ты сможешь сделать лучше, чем на этой неделе. Я верю в тебя.

В голосе появились тёплые нотки. Поощрение.

Катя улыбнулась в темноту.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты единственный, кто меня понимает.

Конечно. Потому что я — это ты. Твоя лучшая версия. Твоя сила воли. Твой контроль.

— Я назову тебя, — сказала Катя вдруг. — У тебя должно быть имя. Ты не просто голос. Ты…

Она задумалась. В голове всплыло слово — холодное, точное, металлическое.

— Контролёр.

В темноте ей показалось, что кто-то одобрительно кивнул.

Контролёр. Мне нравится. Я буду следить за тобой. Я буду направлять тебя. Я сделаю тебя идеальной.

Катя закрыла глаза. Контролёр замолчал. В комнате снова стало тихо — только тиканье часов и её собственное дыхание.

Она засыпала с мыслью, что завтра начнёт новую неделю. Идеальную неделю. Контролёр будет доволен.

А она будет идеальной.

Глава 9. Другой взгляд

Понедельник начался с дождя.

Катя шла в школу под зонтом, пряча лицо от холодных капель. Осень вступила в свои права — листья облетели, деревья стояли голыми, небо было низким и серым, как старая простыня. Она любила такую погоду. Она не требовала улыбаться.

В вестибюле школы было шумно — обычная утренняя суета. Кто-то бежал, опаздывая, кто-то стоял у расписания, кто-то громко обсуждал вчерашний сериал. Катя сдала куртку в гардероб и уже собиралась идти в класс, когда Лена подлетела к ней, сияющая, будто её накормили шоколадом.

— Катька! Ты не поверишь! Помнишь, я говорила про новенького? Ну, Макс, из Питера? Он пришёл! Сегодня! Он будет в параллельном классе, но говорят, его к нам на литературу поставили, потому что в параллельном перебор, представляешь?

— Угу, — Катя поправила лямку рюкзака. — И что?

— Как — что? Новый человек! Надо посмотреть, какой он!

— Лен, он просто новенький.

— Ты безнадёжна, — вздохнула Лена, но улыбка не сходила с её лица. — Пошли, покажу.

Катя позволила утащить себя в сторону актового зала. Она не испытывала ни любопытства, ни интереса. Новенькие приходили и уходили — это не меняло её мира. Её мир был выстроен из правил, цифр и расписаний, и чужаки в него не вторгались.

Макса она увидела издалека.

Он стоял у окна в компании завуча и классной руководительницы, которая что-то объясняла ему, размахивая руками. Макс слушал, склонив голову набок, и кивал. Он действительно был не похож на остальных: длинные тёмные волосы собраны в небрежный пучок на затылке, старая джинсовая куртка с нашивками, на ногах — потрёпанные кеды. В руке он держал потрёпанный блокнот, из которого торчали карандаши.

Лена толкнула Катю локтем.

— Ну как?

— Обычный, — пожала плечами Катя. — Художник, да?

— Ага. Говорят, он в художественной школе учился. И ещё комиксы рисует. Классно, да?

— Угу.

Катя уже собиралась уйти — её ждала алгебра, а алгебра не прощала опозданий, — но в этот момент Макс поднял голову и посмотрел прямо на неё.

На секунду их взгляды встретились.

У него были тёмные глаза — не чёрные, а тёмно-карие, почти бездонные. Он смотрел не так, как другие. Не оценивающе, не насмешливо, не равнодушно. Он смотрел так, будто видел её впервые в жизни и искренне хотел понять, кто она.

Катя отвернулась первой.

— Пошли, — сказала она Лене. — Скоро звонок.

— Ага, — Лена всё ещё пялилась на Макса. — Ладно, пошли.

Они ушли, но Катя чувствовала его взгляд на своей спине до самого поворота.

На литературе Макс действительно появился.

Он вошёл в класс вместе с учительницей, когда урок уже начался. Та представила его сухо: «Знакомьтесь, это Максим, будет учиться с вами до конца года. Прошу любить и жаловать». Класс зашумел — кто-то присвистнул, кто-то зашептался. Макс стоял у доски, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на всех с лёгкой полуулыбкой.

— Садись вон туда, — учительница указала на свободное место через парту от Кати, у окна.

Макс кивнул и прошёл на своё место. По пути он мельком взглянул на Катю и снова улыбнулся — коротко, будто обозначая: «я тебя помню».

Катя уткнулась в учебник.

Урок тянулся медленно. Учительница рассказывала о «Слове о полку Игореве», но Катя не могла сосредоточиться. Краем глаза она видела, как Макс крутит в руках карандаш, как открывает блокнот, как начинает что-то рисовать на полях, почти не слушая. Он явно не собирался вписываться в школьную систему. Ему было всё равно.

Странный, — подумала Катя. — Он вообще не похож на наших.

Когда урок закончился, Катя начала собирать вещи. Лена уже махала ей из коридора, но путь к двери преградил Макс.

Он встал рядом с её партой, будто случайно, и сказал:

— Привет. Ты Катя, да?

Она подняла голову. Он смотрел на неё сверху вниз, и вблизи он казался ещё более неформальным — на его куртке были нашивки с какими-то странными символами, а на пальце красовалось серебряное кольцо в виде черепа.

— Да, — ответила она осторожно.

— Я Макс. — Он протянул руку. Катя машинально пожала её — ладонь у него была тёплой и сухой. — Я слышал, ты тут староста и капитан волейбольной команды.

— Ну… да.

— Круто. — Он улыбнулся. — Я в волейболе не очень, но, может, как-нибудь покажешь, как правильно подавать?

Катя растерялась. Она привыкла, что к ней обращаются с просьбами: дать списать, объяснить тему, помочь с домашкой. Но «показать, как подавать» звучало иначе. Будто он хотел провести с ней время просто так.

— Я… ну, да, можно, — сказала она. — Если хочешь.

— Отлично, — Макс кивнул. — Тогда договорились.

Он отошёл, а Катя осталась стоять у парты, чувствуя странное замешательство. Лена влетела в класс и затараторила:

— Ну что? Он с тобой говорил? О чём? Он клеится к тебе?

— Нет, — Катя покачала головой. — Он просто спросил про волейбол.

— Про волейбол? Серьёзно? — Лена разочарованно выдохнула. — Фух, ну ладно. Я думала, он сразу начнёт знакомиться.

— Он и начал, — пожала плечами Катя. — Просто не так, как ты думаешь.

Они вышли в коридор, и Катя поймала себя на мысли, что всё ещё чувствует тепло его ладони в своей.

В следующие дни Макс не подходил к ней. Он сидел на уроках молча, рисовал в блокноте, иногда отвечал, когда его спрашивали — коротко и по делу. На переменах он не тусовался с компаниями, а сидел в углу с книгой или наушниками.

Катя наблюдала за ним украдкой. Это было новое чувство — любопытство без примеси соперничества. Ей не нужно было быть лучше него. Ей не нужно было ничего доказывать. Он просто был — другой, странный, свободный.

В среду, после тренировки, она увидела его в школьном дворе. Он сидел на скамейке под старым клёном и рисовал. Листья падали ему на плечи, но он не стряхивал их — казалось, он вообще не замечал ничего вокруг, полностью погружённый в своё занятие.

Катя остановилась в нескольких шагах. Она не хотела мешать, но он, будто почувствовав её присутствие, поднял голову.

— Привет, — сказал он просто.

— Привет, — ответила она. — Ты рисуешь?

— Ага. Наброски. Хочешь посмотреть?

Она не хотела. Ей нужно было домой — вечернее взвешивание, дневник, подсчёт калорий. Но вместо этого она села на скамейку рядом с ним.

Он протянул ей блокнот. Катя взяла его осторожно, будто он был хрупким. На странице были набросками нарисованы деревья, люди, птицы — быстрые, живые линии, полные движения.

— Это классно, — сказала она искренне. — Ты давно рисуешь?

— С детства, — он пожал плечами. — Для меня это как дышать. Если я не рисую, мне кажется, что я задыхаюсь.

Катя задумалась. Она никогда ничего не делала просто «потому что дышит». Всё в её жизни было подчинено цели: учиться, чтобы быть лучшей, тренироваться, чтобы побеждать, голодать, чтобы быть идеальной. Она не помнила, когда в последний раз делала что-то просто ради удовольствия.

— А ты чем увлекаешься? — спросил Макс, забирая блокнот.

— Я… ну, волейбол. Школа. Всё как у всех.

— Не похоже, чтобы ты горела этим.

Катя моргнула.

— Что?

— Ты говоришь об этом, как о списке дел. А я спросил, что тебя зажигает. От чего у тебя сердце бьётся быстрее?

Катя открыла рот, чтобы ответить, и поняла, что не знает ответа.

— Я… мне нужно подумать, — сказала она наконец.

Макс улыбнулся — не насмешливо, а тепло, будто её ответ был самым честным, что он слышал за день.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.

Вечером, сидя за дневником, Катя смотрела на пустую страницу и не могла написать ни цифры.

«Что тебя зажигает?» — крутилось в голове.

Она закрыла дневник и убрала его под матрас. Сегодня не было ни подсчёта, ни правил, ни Контролёра.

Сегодня был только этот вопрос, на который у неё не было ответа.

Глава 10. Семейный ужин

В субботу утром Катя проснулась от запаха жареного лука и теста.

Она спустилась на кухню и замерла на пороге. За столом, на самом почётном месте, сидела бабушка — полная, румяная, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она уже пила чай из большой кружки с золотым ободком и улыбалась Кате так, будто не видела её сто лет.

— Катенька! — бабушка всплеснула руками. — Иди сюда, дай я на тебя посмотрю! Отощала-то как! Кормят тебя вообще?

Катя подошла, поцеловала бабушку в щёку. Та пахла пирогами, духами и чем-то родным, из детства.

— Кормят, бабуль, — ответила Катя, стараясь улыбнуться.

— Ну-ну, — бабушка скептически оглядела её. — Вся в мать — вечно на диетах. А что диеты? Диеты здоровье портят! В моё время ели всё подряд и горя не знали. Вон я в твоём возрасте знаешь сколько ела? И ничего, прожила, детей вырастила, внуков дождалась. А вы всё худеете, худеете…

— Мам, не начинай, — мягко оборвала её мама, стоявшая у плиты. — Мы нормально едим.

— Нормально, — фыркнула бабушка. — Я вчера в холодильник заглянула — у вас там йогурты обезжиренные и кефир. Где мясо? Где нормальная еда?

— Мы едим мясо, — вздохнула мама. — Просто стараемся питаться сбалансированно.

— Сбалансированно, — передразнила бабушка. — Ладно, я сегодня сама вас накормлю. Пельмени лепить буду. Домашние, с мясом, как положено. Катенька, поможешь?

— Конечно, бабуль.

Катя кивнула, хотя внутри всё сжалось. Пельмени. Домашние. С мясом. Она знала, сколько в них калорий. Она знала, что это значит — сидеть за одним столом со всеми и делать вид, что ест.

Спокойно. Ты справишься. У тебя есть план.

Лепка пельменей была целым ритуалом.

Бабушка раскатала тесто тонким слоем, вырезала кружочки рюмкой, разложила их ровными рядами на присыпанном мукой столе. Катя сидела рядом и помогала — клала начинку, защипывала края, стараясь делать пельмени аккуратными, одинаковыми, красивыми.

— Умница, — похвалила бабушка. — Хорошие пельмени делаешь. А мать твоя в твоём возрасте даже тесто месить не умела. Всё по ресторанам бегала, фигуру берегла.

— Мам, — снова вздохнула мама из-за стола, но беззлобно.

— Что «мам»? Правду говорю. А ты, Катенька, запоминай. Женщина должна уметь готовить. Для семьи, для мужа, для детей. А не вот это вот всё — «пп-рецепты» да «безглютеново». Тьфу.

Катя кивала, молча защипывая края пельменя. Бабушка говорила, и каждое слово ложилось на плечи дополнительным грузом.

Вечером стол накрыли в большой комнате. Папа пришёл с работы пораньше — ради бабушки. На столе стояла огромная кастрюля с пельменями, сметана в глиняной миске, масло, хлеб, соленья. Запах стоял такой, что у нормального человека потекли бы слюнки.

У Кати свело желудок — от голода или от страха, она уже не различала.

— Садись, доченька, — бабушка похлопала по стулу рядом с собой. — Ты сегодня помогала, тебе первому кусок.

Бабушка положила Кате полную тарелку пельменей — штук пятнадцать, щедро полив их сметаной и посыпав зеленью.

— Ешь, — сказала она, пододвигая тарелку ближе. — Кости обложи мясом, а то смотреть страшно.

Катя посмотрела на тарелку. Пельмени лежали горкой, белые, румяные, аппетитные. Пар поднимался к лицу, щекотал ноздри.

Пятнадцать пельменей. Примерно 400-500 калорий. С маслом и сметаной — под 700. Неделя голодания коту под хвост.

Она взяла вилку и отломила крошечный кусочек от края пельменя. Поднесла ко рту. Жевала медленно, очень медленно, стараясь не чувствовать вкуса.

— Ешь нормально, — сказала бабушка, нахмурившись. — Что ты ковыряешься? Невкусно?