3. Поминальная ночь

До самой зари Василиса глядела в темноту небольшого окошка и слушала, как беснуется снаружи буря. Чистая рубашка до пят ласкала истерзанную холодом кожу, толстое одеяло кутало тёплыми объятьями, да всё равно дрожала царевна как лист осенний, покуда не сморило от усталости. По привычке лишь попыталась приподняться, когда тусклое солнце мазнуло листву, и тут же провалилась в вязкий сон опять.

Когда нашла она в себе силы раскрыть глаза полностью, давно уже зенит миновал, сменившись серым дождливым днём. Кряхтя и перебарывая ломоту в теле, девушка поднялась, выбираясь из одеяльих лап, надела лапти и спустилась в светёлку, откуда раздавался звон посуды.

Зашла и обомлела: там лёгкой походкой носилась девица юная, чернобровая, пышногрудая. Кожа, что молоко парное, глаза, что небо звёздное! Разве что в угольно-чёрных кудрях из-под косынки выбивалась седая прядь. Прям сорока-белобока!

Завидев вошедшую, девица встала посередь комнаты, улыбнулась и радостно пожелала:

– Утро доброе тебе, Василиса! Как почивала?

Приглядевшись, царевна сглотнула и спросила:

– Яга? Ты?!

– Я! – с гордостью подбоченилась та, а затем махнула рукавом: – Давай, помогай! Покудова я молодая, надо хозяйство всё справить, а к вечеру уж будем разговорами баловаться – всё равно на улицу сегодня не пущу, серчает ветер, не хочет зиме тучи летние отдавать.

За окном, будто в ответ, ещё сильнее потемнело, нахмурилось. Раздался вой и скрежет, как когда ели к земле гнутся. По стеклу в оконце вдарило капелью, словно просом швырнул кто.

– Вон, слыхала? – хохотнула Яга. – Это не шуточки! Самая лютая ночь впереди, людям добрым покоя нет, так что давай, красавица, умывайся иди, и будем тесто месить, пироги печь!

Делать нечего, и гостья повиновалась. Умылась быстро, а после, привычно засучивая рукава, присоединилась к стряпанию. Глядя на то, как чернобровая управляется с хозяйством, казалось, будто вместо неё одной их с дюжину набралось – так споро и складно выстраивались пироги на столе. Чуть не до потолка высились да качались.

– Это куда ж столько? – ахнула Василиса, когда поняла, что рук не хватает до вершины горки добраться.

– Угощение это! – ответила вспотевшая Яга. – Поминальная ночь. Всех покойничков уважить надо, кому родичи гостинцев принести пожалели, аль не смогли. Давай-давай, девица, до сумерек управиться надо! – и дальше в печь полезла за новыми.

Как солнце село, Василиса вновь обернулась на стол с пирогами. Глядь, а нету их уже – пустая скатерть, будто и не было ничего!

– Вот таперича и отдохнуть можно, – смахнула пот со лба женщина, отбрасывая седую прядь. – Садись, царевна, вечерять будем.

– Дак чем вечерять, коли всё, что настряпали, всё пропало?

– А скатерть-самобранка на что? Мы-то живы ещё! – усмехнулась Яга, встряхнула ту, что на столе лежала, и вмиг появились там и каша, и кисель, и рыба с мясом, и даже лебедь запечённый.

– Неужто колдовство это? – ахнула царевна, а хозяйка, гордо подбоченясь, кивнула и пригласила за стол.

Признаться, так вкусно и сытно не кушала Василиса даже за столом царским. Да пусть и там лебедей давали, да те больше перьями белыми хороши были, а на вкус, что солому жевать. Зато здесь дичь будто сама на тарелку прыгнула и поворачивалась в печи, чтобы со всех сторон подрумяниться и вкусною быть.

Наевшись, сели они, на стенки избы откинувшись, взяли по чашке душистой и примолкли. Спокойно было, и свеча фитилём мерцает, не чадит, а будто подмигивает лениво, по-кошачьи.

– Ноги гудят, – с теплотой сказала Василиса. – Да не как опосля пути, а привычно – по-домашнему. Я так, деду Тихону когда стряпала, уставала. А вечером садилася, как ест смотрела и радовалась. Жалко его было, совсем слепенький, не видел, какой жабий облик у меня, вот и приветил. А мне и хорошо ему стряпать. Всё ж приятнее, когда кому-то сделал, а он радуется.

– Угостила ты Тихона сегодня, девонька, угостила, – покивала Яга. – Сама пирог ему спекла, сама и отправила, уж я проследила, так что знай – сыт батюшка твой.

– Да не батюшка он мне, – с грустью пробормотала Василиса. – Мой-то батюшка до сих пор живой в селе поля пашет, на балалайке играет. Знать меня не знает и не хочет знать…

– Ну и какой он батюшка тогда?! – перебила женщина. – Пустое, а не батюшка! А дед твой Тихон тебе роднее крови, потому как сердцем тебя признал, а не словами.

В груди потеплело, и девушка благодарно улыбнулась, положив ладонь на ворот рубашки.

– Спасибо тебе. От сердца спасибо. И что приветила, и что ночевать впустила, и что от души накормила-напоила. И за то, что слова доброго не пожалела. Спасибо тебе, Яга. И вовсе не страшная ты. Теперь-то я вижу. А что сказывают, так люд вообще сказывать любит…

– Уж любит! – согласно усмехнулась та. – Да, впрочем, частью-то правду говорят. Не все от меня живыми уходят, да тут уж не от меня зависит дело, а от того, кто пришёл. А потом бывает, отправится кто-то ко мне со злым умыслом, не воротится, а про меня сказывают опять новое, что извела душу честную.

– А про меня что сказывают? – внезапно спросила Василиса, а затем потупилась, но всё же продолжила: – Ты говорила, мол, царство гудит, что душа у меня чёрная и что Иванушку проклясть хотела.

– Ох, много слыхала я! – отозвалась Яга, сжав рукой кружку со сбитнем, а на коже уже проступили первые пятна старости. – Людям же ж только волю дай – уж они набают! С горочкой! – устроилась поудобнее, с царапающим шуршанием передвинув ногу по полу. – Слыхала, мол, лягушкой ты была. Что царевич тебя в болоте нашёл, а ты на него приворот наслала, девицей прикинулась, вот он и женился на лягушке самой настоящей.

– Да неужто?!

– А что, не так было? – в шутку спросила Яга, но гостья не услышала подвоха и возразила:

– Нет! Никогда я лягушкой не была! Это потом уже царь-батюшка меня так решил называть в награду за рукоделие моё, а так-то я всю жизнь Жабою звалась. Только вот обличье у меня одно – это. И перекидываться зверем я не умею. Умела бы – давно б упрыгала в болото, где мне и место!..

И всхлипнула, прикрывая лицо ладонью. Видя это, Яга охнула и отвела её руку:

– Ну чего ты, красавица? Не место тебе в болоте, тоже удумала! В болоте болотник сидит, комары да гады, а ты – дитя человечье, пусть и с лица не такая.

– А ты что же, совсем не брезгуешь мною? – спросила Василиса, глядя на свою уродливую руку в крючковатых пальцах.

– А ты мною? – усмехнулась Яга.

– Нет.

– Вот и я – нет.

За окном бесновался ветер. Выл в щелях, стукал ставнями, царапал летящими сучками и мечущимися ветвями. «Хорошо, что я не дома», – подумала царевна, вспоминая, как в Поминальную ночь в избе гасли свечи, а матушка ложилась на лавку лицом к стене и молчала. Сейчас было спокойнее. И уж точно лучше, чем ежели в лесу ночевать!

– Яга?

– Чего тебе, царевна?

– А ты тоже колдовством владеешь?

– Ну, владею, – женщина внимательно смерила взглядом девицу. – А что?

– А можешь ты… Снять моё проклятье? – с надеждой спросила Василиса.

Яга вздохнула. Тягостно, с досадой:

– Не могу. Не в моих силах это. А вот с дорогой к Кощею помочь могу. Только вот не бесплатно. Ты прости уж, чары без платы сами цену назначают, да больно высока может оказаться, цена-то.

Василиса с сожалением оглядела поизносившийся сарафан и развела руками:

– Нечем платить мне, хозяйка. Всё, что было ценного – бусы царские. И те я самозванке отдала за шкурку лягушачью. А больше нету у меня ничего. Ни злата, ни драгоценностей.

– Да на что мне злато твоё с драгоценностями? – отмахнулась Яга. – Того добра у меня и самой сколько хочешь! Другое от тебя хочу. Услугу окажи мне, царевна. Да только подумай сперва, хватит ли духу у тебя, потому как услуга непростая – много сил на неё потребуется.

Василиса сжала кулаки и глянула в уже потихоньку затягивающиеся пеленой тёмные колдовские глаза.

– Вели, что делать надо. Коли смогу – сделаю! И не за помощь, а за то, что уже ты сделала. За веру твою да за доброе слово.

– Ох, горяча ты, Царевна-Лягушка, как петушок, что про печь да суп не слыхал, кабы не пожалела. Но уговор и есть – уговор. Ты мне услугу – я тебе путь в Кощеево царство. А что делать надо, слушай.

Склонилась и зашептала:

– Поди сегодня до полуночи в опочивальню мою. Там лавку увидишь. На неё ложись, глаза закрой и лежи так до утра. Как голос услышишь – не пугайся. То Смерть придёт, меня искать будет. Но ты молчи, не шелохнись, глаз не раскрывай. Только слово скажешь аль посмотришь – заберёт тебя! А коли молчать до рассвета сможешь, то и уйдёт она. А с рассветом и я вернусь, тогда и рассчитаемся.

Примолкла Василиса, остолбенела. Передёрнула плечами, чувствуя, как захолодило мокрым между лопатками. Но, сглотнув, всё же спросила:

– А тебе-то толк какой, а, Яга?

– А ты сама-то подумай, – грустно усмехнулась старуха. – Я-то – нечисть, а сегодня самая нечистивая ночь. Веселятся, пьют, гуляют. А я же ночей и не вижу совсем. Хочется мне, Василиса, на ступе полетать, ветры погонять, с заморским Паном помиловаться, ежели сдюжит. А не сдюжит, я себе из богатырей возьму да до утра кататься буду. Столько лет уж без меня кудесничают, пора бы и мне показаться. Да только вот, ежели пуста лавка окажется, когда Смерть придёт, мор начнётся. И скотина поляжет, и народ честной и не очень. Вот и не получается у меня отлучиться.

Раздался звон, и девушка вскрикнула. Чашка, что до того застыла в одеревеневших пальцах, выскользнула, забытая, и рассыпалась по полу острыми черепками, а остатки сбитня в неверном свете свечи казались на деревянном полу разлитой кровью. Василиса бросилась собирать и пока собирала – думала, а как вылезла из-под стола, сказала:

– Согласна я, Яга. Страшно мне, сил нету! Да всё равно согласна. Я-то и к Кощею иду, не знаючи, вернусь ли? А и так жить привыкла, что сегодня живая, а завтра снова меня в лес погонят собаками, напорюсь на берлогу аль яму волчью и сгину. Так что пойду к тебе сегодня и лежать буду. А ты уж лети. Ты-то, я вижу, не без дела тут в чаще сиживаешь, дело своё важное делаешь. Вот и я помогу, – и, чуть помолчав, смущённо попросила: – Ты мне только дай платочек с узорами вышитыми, буду его руками под одеялом перебирать, когда совсем боязно станет. Мне в детстве такой купчиха проезжая подарила. Покуда мальчишки не изорвали, теребила его, как совсем худо было, и помогало.

Платочек Яга ей дала. С тесьмой по краю, чтоб пошире да пообъёмней было. И в горницу проводила до самой опочивальни. Когда поднималась, совсем кряхтела, дряхлая – близилась полночь. Как Яга на гулянья полетит, Василиса даже представить не могла, но сердце чуяло, что едва место её займёт – выпрямится старушка, свистнет по-разбойничьи, и от ветра деревья лягут!

– Батюшки-светлы! – охнула царевна, едва дверь в опочивальню отворились. Прижала ладони ко рту, с зажатым в одной платком, и заскулила. – Домовина!

Опочивальня крохотной оказалась, и будто не здесь она, а во сне – свеча в руках перед дверью жёлтым светит, а внутри – серым, тусклым, как в старом зеркале. И пахнет сиренью, да с душком притаившимся.

– Не передумала, девица? – настороженно прошамкала старуха за спиной.

Как же хотелось крикнуть: «Да! Передумала!» – но промолчала Василиса. Сколько при ней слово ей данное нарушали – не сосчитать! И матушка не сечь обещала, и мальчишки соседские клялись, что не укусит, и соседка Прасковья молока дать собиралась, ежели мамка выгонит в ночь опять.

И Иванушка обещал. Что в горе и в радости…

– Не передумала, Яга. Я слово своё держу. И ты, главное, своё держи, а уж я не подведу.

За спиной раздался тихий благодарный вздох, и чем-то лёгоньким погладило по спине, будто не рука уже, а ветка зимняя. Полночь почти наступила.

Оборачиваться Василиса не стала. Сжала платочек в руках, сглотнула и залезла в опочивальню. Пригнулась, чтобы головой не удариться, и принялась укладываться на узкую высокую лавку. Ногами на восток. А как улеглась, поняла, что нос почти касается досок сверху. «Ах вот почему приговаривают-то, что в потолок врос» – зябко пробежалась по краю сознания мысль и истаяла, оставив пустоту ожидания.

Дверь закрылась, серая свеча дрогнула и начала тускнеть. Тоненькое покрывальце никак не грело, и чем дальше, тем холоднее царевне становилось. С улицы выло, стонало, зябко в щели задувало. И царапало по стенам, как когда ветви в терем стучатся, да всё равно жутко.

Едва наступила полночь, потухла свеча. Серый потолок сменился тьмой кромешной, и даже ветер притих снаружи, казалось, испугавшись. Василиса сжала платочек, понимая, что чуть было не дёрнула руку ко рту, чтобы закрыть и не дать вырваться всхлипу. Но не поддалась, запрещая себе шевелиться.

В стену поскреблось. Тихо сначала, будто на пробу. Вроде и ветка опять, да как-то не так оно было – странно, будто по-живому. Зато потом ещё раз, уже настойчивее. И заскулило.

«Волки! – поняла Василиса. – Волки добычу учуяли и домовину когтями дерут, добраться хотят!»

За стеной заскребло сильнее, а потом и с другой стороны. Где-то взвыло, где-то тявкнуло, и снова: ш-ш-ш-ш-шорх, ш-ш-ш-ш-шорх! Скр-р-р-рп! И рядом над ухом прямо, будто дышит зверь, чует, хочет, да добраться не может.

«Ну, хоть не псы», – силясь сделать это потише, вздохнула царевна, чувствуя, как по вискам потекло, а челюсть начало сводить – так сжимала, чтоб не стучать зубами.

Дунул ветер, а вслед за ним завыли серые, зажаловались, морды к небу, как водится, вскинули и на помощь зовут кого-то. А затем стихло всё, будто не было, даже ветер замолк, и лишь сердце живое стучит, о рёбра бьётся, в ушах бухает, просит сжалиться и бежать из домовины Яговской. Да некуда уж бежать, поздно – от ног раздались шаги.

Тихо-тихо: топ, топ. Не то в сапогах кто-то, не то лапой с когтями по дереву. Раз шаг, два шаг, три. А потом назад. И снова всё ближе. Будто бродит кто-то рядом в темноте, ищет.

Сжала Василиса платок так, что аж пальцы занемели, но лежала, крепилась, слёзы глотала, но даже не всхлипнула.

– яга… – едва слышно, как за стенкой шепчут, раздалось рядом. – яга…

И снова шаги.

– яга… ты здесь, яга?

А после тишина кромешная. Да только чувство такое, что кто-то склонился над лицом и глядит перед собой, рассматривает глазами слепыми, будто знает, кто перед ним.

– отзовись, девица. кто ты? как имя твоё?

Не поддалась царевна – закаменела, словно и впрямь околела, и даже дышать боялась, а голос настаивал серым шёпотом:

– отзовись, девица, отзовись красавица. как имя твоё? скажи, а я тебе подарков дам. и злата, и каменьев драгоценных.

И шаги в тишине опять: туда, сюда, туда, сюда.

– а хочешь? жениха найду тебе? доброго, красивого, верного. а, василиса? назови мне своё имя, василиса.

Но сердце девичье держалось, пусть и билось пичужкой в груди.

Шаги ещё походили, побродили, а потом затихли с укором:

– обманула тебя яга, василиса. обманула и сбежала. тебя на своё место подложила. а ты и поверила? слово держишь, глупая. а тебя вокруг пальца обвели и бросили. и теперь ты навсегда здесь останешься в наказание за добросердечие и доверчивость.

Зубы сжались, ногти больно впились в ладони даже через платочек, а рядом увещевало:

– назови мне имя своё, василиса. скажи имя, и отпущу тебя. скажи сейчас или не будет тебе шанса боле.

Чувствуя, что горло свело от ужаса, девушка поняла, что не выдержит, не в силах она. И чтобы не кричать, зажмурилась сильнее и стала пёсьи морды представлять, что снились ей почти каждую ночь с тех пор, как видела она расправу над заговорщиком.

Так-то травили собаками её часто, чтоб не подходила близко к людям добрым, да кусать не позволяли – жалели. А тогда, на сеновале, она пряталась и в щели видела, как рвали живого человека на части. Тогда-то и стали ей псы во снах приходить. И сейчас она погрузилась в привычное видение, представляла, как саму её рвёт, клыками щёлкает, слюной кровавой брызжет. И стало легчать, будто глаз тяжёлый отвёл взгляд, повеселел и усмехается.

– храбрая ты девица, василиса, – прошептал голос. – храбрая и верная. награжу тебя за это.

И вдруг в тишине ледяным по волосам провело что-то. А дальше что было – неведомо уже, потому как царевна задеревенела и пала в небытие.