8.

Мы стояли в коридоре и потрясывались перед сдачей «истории отечественных СМИ». Я посматривала на Моню.

Моня – это наше все. Она база данных обо всех и обо всем. Я никогда не жаловалась на память, но Моня – она просто живой жесткий диск со встроенным файловым менеджером и поисковиком. У нее темно-русые волосы и круглое лицо. Если Моня не смеется и не усмехается, значит, она дает отдых мышцам щек. Моня – это положительно заряженная частица нашего курса. Но притягивает она к себе всех. Если бы Моня не была Моней, у нее была бы куча врагов. Она не пай-девочка, она бывает излишне резка, прямолинейна и насмешлива. Но её все любят. Это наша Моня!

Она всегда, всё и обо всех знает. Не у Аньки же спрашивать имя Урода? Потом отбрыкиваться устанешь. Моня, устав от моих взглядов, вскинула брови и уперла руку в бок. Сдавшись, я перешла к ней на другую сторону коридора и уперлась плечом в бетон.

– Оба-на, – протянула я, вместо вопроса.

Наше рыжее недоразумение, сияя всеми своими лиловыми отметинами и рукой на перевязи, приближалось к аудитории. Как всегда – напрямик, будто все люди – вода.

– Не слабо отделали, – прокомментировала Моня.

– У него есть какое-нибудь имя, кроме Урода?

Моня захохотала, оборачиваясь. Я улыбнулась в ответ, осторожно обегая взглядом сокурсников, сплошной живой изгородью покрывавших стены и подоконники.

– Марк, ты не можешь без нас и двух дней прожить? – спросила Моня, и я мысленно кивнула. Точно. Марк. Да-да… помню, было что-то такое.

– Только без тебя не могу, Моня, – сказал он своим обычным ржавым голосом.

Если бы это сказал любой другой парень, мы бы засмеялись. Но так как это сказал Урод, все молчали, пустыми взглядами пробегая по лекциям.

Так как свободное пространство было только между дверью и Моней, там Урод и прикрепился к стене.

– Так, что ты хотела? – Моня сменила плечо, которым упиралась в стену.

– Кто-то сбил меня с мысли… – я скорчила рожицу и отошла обратно к Аньке.

– Красавчег… – усмехнулась Анька.

Я заползла на подоконник. В это мгновение открылась дверь аудитории, и я сползла с него обратно на желтый линолеум. Анька отчаянно ловила мой взгляд, рассчитывая хотя бы на моральную поддержку. Подмигнув ей, я улыбнулась. Слева от нее от стенки отлепился Макс.

Я сдала первой. Только поднявшись со стула, сжала сумку, надеясь заглушить звук мобилы. Обернувшись к Майе Валерьевне, прошептала одними губами:

– Простите.

Выскочила в коридор.

– Да, Антон!

– Лид, у меня два текста на перевод. Медицинская тематика. Много профессиональных терминов. Общий объем восемь тысяч. Срочно. Сегодня до вечера. Возьмешь?

– Да, – я ответила раньше, чем успела подумать, что мне негде. Что сейчас найти свободный комп на столько времени – нереально. Стуча кулаком по подоконнику, я повторила:

– Да.

– Послал на мыло³. Шесть – крайняк. Лучше – раньше.

– Добавите за срочность?

– Да, – сказал он и попрощался, – давай.

В трубке уже гудел отбой, а я все еще прижимала её к уху. Это как состояние полной расслабленности перед низким стартом. Это как короткая медитация перед публичным выступлением. Я смотрела во внутренний двор, а видела лишь грязное стекло перед собой.

Обернувшись на звук прикрываемой за спиной двери, я увидела Урода. Встретившись со мной взглядом, он замер. Затем направился дальше по коридору.

– Марк! – окликнула я и сглотнула, оглядываясь в коридор за спиной.

Можно было найти себе подработку в офисе. Но раньше я не вляпывалась в такую зависимость от наличия рабочего места. Можно было предусмотреть заранее, но страх не успеть в чем-либо мог подтолкнуть меня на то, что я делать не должна.

– Ты домой?

Он отрицательно качнул головой и усмехнулся. Не знаю, что больше его позабавило: моя наглость или моя предсказуемость.

– Сдавать пропущенное.

Я кивнула и отвернулась к окну. Нужно сходить за словарями и срочно искать место. Зря согласилась. Нужно съездить в банк. Там и стипендия, и арендная плата за квартиру в Самаре. И бабушке нужно позвонить. Ну что меня дернуло взять этот чертов перевод?

Когда что-то загремело рядом, я вздрогнула.

– KALE от верхнего, большой белый от нижнего.

На подоконнике лежала связка ключей. На мгновение я потеряла дар речи.

– Марк, нет! Ты что? – запротестовала я.

За нами открылась и закрылась дверь. Отвернувшись к окну, я поставила сумку на подоконник, прикрывая связку ключей. Черт…

Я закончила с переводом около трех. Уйти не могла, прекрасно понимая, что у Урода нет ключей. У Марка… у Марка нет ключей.

Отправив работу Антону, кинула ему на всякий случай SMS: «Лови на почте». Свернув окна, читала цитаты на рабочем столе. Удерживала себя, чтобы не начать рыться в папках. Чувствовала себя крайне неуютно. Казалось, что за мной следят. Так всегда кажется, когда ты в незнакомом месте начинаешь маяться от безделья. Я даже лекций с собой не взяла. Только словари.

Когда раздался звонок в дверь, я подпрыгнула в кресле.

– Спасибо, что дождалась…

Я усмехнулась, впуская хозяина.

– Все сдал?

– Да. Ты закончила?

– Да. Спасибо. Я согласилась прежде, чем сообразила…

Он поднял взгляд от кроссовок:

– Ты ела?

– Нет.

Воспитанием я, конечно, не отличаюсь, но чтобы хозяйничать в чужом доме…

– Составишь компанию? – это прозвучало не совсем как вопрос. То, что я вообще могла переваривать пищу, было уже достижением. В этот раз я довела свой желудок до какого-то совсем неожиданного состояния.

Я уставилась на Марка, в кислотной вспышке наигранной неприязни вспоминая, где и с кем нахожусь.

Надев туфли, тихо открыла дверь и ушла.

Про словари я вспомнила через два дня, когда на носу, словно прыщ, вскочил зачет по английскому.

– Как желудок? – спросила Анька.

Я взглянула на пачку геркулеса на подоконнике и подумала, что пора завязывать с ним. Иначе нечаянно вылечу.

– Нормально.

– Тебе не скучно? Так же рехнуться можно!

– В смысле?

– Может, поедешь с нами?

– Я не морж.

– Я тоже, – засмеялась она. – Такая жара! Макс говорит, вода уже прогрелась. Если вдарить и…

– Не поеду. У меня сессия, – повторила я в который раз.

– Зубрила! Меня от тебя в сон клонит.

Я промолчала, откладывая тетрадь и вытягиваясь на кровати. Меня тоже от себя в сон клонит. Но так безопаснее.

– Ну что, собрались? – Макс зашел, стукнув в дверь два раза.

Я закинула руки под голову.

– Ты же сказал в три! – вскочила Анька и полезла искать купальник.

– А ща сколько?

– Блин…

– А ты что разлеглась? – Макс перевел взгляд на меня. – Собирайся. Хватит тухнуть, – он откинулся на дверь за спиной. Я думала о двух словарях, забытых у Урода. – Леха поедет, Олег поедет, Галка поедет, даже Моня поедет.

– Как соблазнительно. Невозможно отказаться. Именно эти рожи я не вижу каждый день.

Он хотел что-то сказать, но осекся. Отвернулся к Аньке. Через несколько минут она была готова. Махнув на меня рукой, они ушли.

Снять деньги и позвонить бабушке. Поднявшись со старческим кряхтением, я потянулась. Когда ничего не болит, такая приятная легкость во всем теле образуется. Сразу хочется пошалить. Как когда-то в школе.

Они вернулись около десяти. Меня так сморило от выпитого на жаре пива, что я уже засыпала. Они привыкли ко мне. Я привыкла к ним. Если к этому вообще можно привыкнуть.

В общем-то, я на самом деле засыпала, прижимая одну ладонь к животу, а вторую к подушке на голове: в соседних комнатах спать и не планировали.

Проснулась же от навалившейся тяжести. Сначала показалось, что это сон. За окном зависла ночь, а в общаге – тишина. Голову ломило лёгонькое похмелье. Но сильнее него на рот давила чья-то ладонь. А на тело – чье-то тело. Тяжесть, не позволяющая нормально вдохнуть. Я хотела закричать, но слишком ясно увидела, что это Макс.

Пытаясь вынуть из-под него руки, я скосила взгляд в сторону Анькиной постели. Знает ли Макс, что она просыпается от любого шороха с моей стороны? Она не заслуживает такой подставы. Только не она. И только не со мной.

Зажмурившись, я прокляла все на свете. Это никогда не закончится. Я такая, какая есть. И я не могу остановить их всех, не используя вторую сторону медали.

Лишь бы она не открыла глаз и не увидела, как он поднимается. Для нее были лишь его слова.

– Все нормально? – спросил он.

– Да, – ответила я.

– Дурной сон? – такой заботливый шепот. Дорога в театральное.

– Нет, ногу свело.

– Отпустило? Может, Аньку разбудить?

– Не надо. Иди спать.

Скрипнув моей кроватью на прощание, он поднялся и залез к Аньке. Остаток ночи я не сомкнула глаз.

– Что-то ты заспалась сегодня, – перефразировала «доброе утро» Анька, когда я поднялась, потирая глаза. За окном светило солнце. Анька сидела, зарывшись в литературное редактирование.

– Ночью ногу свело. Потом долго не могла уснуть.

Одевшись, я пошла умываться. Когда вернулась в комнату, Анька ревела. Удивленно наблюдая за ней, я повесила полотенце.

– Что случилось? – сев на её кровать, я сжала прохладную ладошку. Тыльной стороной второй руки она размазывала слезы, а внутренней – сопли. – Анька, что случилось?

– Я бы проснулась! Издай ты хоть писк, я бы проснулась…

– И?

– Скажи мне правду. Скажи!

– Анька, я не понимаю. В чем дело? – придвинулась я ближе, обегая взглядом комнату в поисках чего-нибудь походящего на салфетку.

– Он пристает к тебе? – вскинулась она, резко перестав плакать. – Макс пристает к тебе?

– Что за бред? – я и глазом не моргнула.

– Я же люблю его. Очень люблю. Скажи мне… честно.

– Не выдумывай. Сколько ты вчера «поддала»? Я сама от своего крика проснулась. С чего тебе, вообще, это в голову пришло?

Анька открыла и закрыла рот. Отвела взгляд. Я удивленно вскинула брови, отползая. Лучше молчи.

Она промолчала.

– Иди, умойся, – я отвернулась.

Анька послушалась, шумно вдохнув в себя содержимое носа.

Я сгребала в сумку все, что могло понадобиться для подготовки на понедельник-вторник.

– Я в библиотеку, – сказала Аньке, встретившись с ней в дверях.

Она встала в проходе. До поворота на лестницу я чувствовала её взгляд в спину. Вряд ли ей было так же гадко, как мне. Но становилось проще, если об этом – не думать.

Заполненная в субботу библиотека могла обозначать лишь одно: сессия. Присев рядом с каким-то второкурсником, я зарылась в тетради.

– …Количество людей, видевших, слышавших или переживавших телепатические явления, – я вздрогнула от шепота над ухом, – каким бы оно ни было, близко нулю по сравнению с количеством экспериментов, какие провела естественная эволюция за время… – Макс сидел на парте за мной и читал с листа, – … существования видов, на протяжении миллиардов лет, – я развернулась на стуле, – И если эволюции не удалось накопить телепатических признаков, то это значит, что нечего было накапливать и сгущать. Станислав Лем, – он улыбнулся, оторвав взгляд от листка. – Этой ночью у нас было исключение, подтверждающее правило, или есть какое-то другое название у этого явления?

Он говорил тихо, почти шепотом, но сидевшие рядом ребята недовольно уставились на нас. Мы мешали. Возможно, до кого-то доходил смысл сказанного. Я поискала глазами однокурсников. Поднявшись, пошла на выход. Макс следовал за мной.

– Ты понимаешь, что я могла заставить тебя забыть?

– Тогда твоя невинность могла снова оказаться под угрозой.

– Откуда ты знаешь? – я потупилась. Ну, на кой хрен трепать об этом? Почему ей так легко скрыть, что я сомнамбула и так тяжело – что девственница?

– А если бы я забыл заключительную часть нашей близости, у тебя не было бы свидетеля для сведенной во сне ноги.

– Если ты обидишь Аньку, я клянусь, ты…

Я не смогла договорить, Макс сжал мой подбородок и задрал голову.

– Ты идиотка, если думаешь, что я могу её обидеть. Я не понимаю, что ты собой представляешь, и что ты делаешь… и как ты это делаешь. Но во всем, что произошло и может произойти, виновата ты. Только ты.

Я смотрела на удаляющуюся спину, потирая подбородок. В бежевом круге на спине с его футболки на меня указывал красноармеец: You have failed!

В паре десятков шагов от меня, у окна замерла Моня. Я тихо выругалась, наткнувшись на её насмешливо-удивленный взгляд.

– Ты ничего не видела, – проговорила я тихо, когда она подошла и встала у двери библиотеки.

– Определенно – нет, – усмехнулась она, качая головой.

Когда на улице начало темнеть, а в попе неметь, я вспомнила о словарях. Не факт, что они понадобятся мне на следующей неделе, но в любом случае, сами они ко мне не доковыляют. Аньки в комнате не было. Вытряхнув на кровать все излишне утяжелявшее сумку, я направилась в гости.

Марк был дома. Он открыл после предварительного приветствия: кто? – Лида. Рука так же болталась на перевязи, но синяки начали сходить. Опухоль на кисти спала. Он что-то дожевывал. Неужели в нашем безумном мире существует хоть один регулярно питающийся человек?

– Привет. Я забыла у тебя словари.

– Ищи, – махнул он рукой, впуская.

Словари лежали там, где я их оставила: чуть за монитором слева.

– Нашла! – крикнула я, укладывая два пухлых томика в способную вместить слона дамскую сумочку. – Извини за беспокойство!

– Никакого беспокойства, – сказал он за спиной, и я вздрогнула, оборачиваясь. Села на лавку. Наблюдая за тем, как я натягиваю и завязываю кроссовки, он ждал, чтобы закрыть за мной дверь. – Останься.

Я замерла, не веря ушам. Подняла лицо, недоуменно хмурясь.

– Что?!

– Останься.

Распрямившись, я растерялась. Вместо вопросов: «Урод предложил мне остаться у себя? Не рехнулся ли он?» – в мыслях образовалась пустота.

– В смысле?

– В прямом. Просто останься. На эту ночь. На эту неделю. На месяц, на год. На всю жизнь. Как хочешь.

– Ты в своем уме? Ты в зеркало когда последний раз смотрел? – потихоньку приходя в себя, я наклонилась обратно к кроссовке.

– Сейчас смотрю, – он кивнул на отражение в высоком узком зеркале на стенном шкафу рядом с лавкой. – Хотя, ночью все кошки серы…

Брови сами поползли вверх: презрительно и насмешливо. Я подняла голову.

– Достойная обложки физиономия – это единственное, чем обделили меня родители и природа. И обидеть меня крайне сложно. Даже таким выражением лица.

Поднявшись, я подхватила сумку. Открыла дверь и пошла к выходу из тамбура, к лифту, на улицу, в общагу, «домой».

Было гадко. Было душно. Было очень жаль себя. Было страшно и обидно. Но более всего – было удивительно.

Выйдя из подъезда, я села на лавку и согнулась дугой. Уже давно стемнело. Народ гулял с собаками, собачищами и собачонками; выгуливал подруг и банки с пивом; выгуливал свои легкие и тазобедренные суставы. Народ наслаждался тишиной и свежим никотиновым воздухом с примесями тяжелых металлов и смол, с примесями цветущей черемухи и всеми ароматами Франции из помойки у соседнего подъезда.

В мыслях стройным списком выстраивались пункты за то, чтобы «остаться»:

Прописанное маммологом лекарство от «маленькой» мастопатии.