7. Декабрь 2005 г.

После всех сценок и поздравлений в актовом зале осталось человек пятьдесят.

Ни одно празднование Нового года не проходило без сумасшедших игр. Начинались они, когда все трезвые разъезжались. Ставки опускались к деньгам, и азарт рос. Даже если это было пятьдесят копеек – ажиотаж страшный.

Пятьдесят копеек стоило крикнуть из окна «С наступающим!» Крикнуть мог каждый. Но победить громадные рамы, отодрав бумагу со щелей – это стоило гордости и пятидесяти копеек.

Дороже стоили поцелуи.

Выше ценилась угроза отравления этанолом. Ставки выросли до четырехсот восьмидесяти шести рублей. Парень с потока решился и выдул положенную дозу. Больше мы его не видели.

Разрешили курить в здании (или всем было наплевать) – состав участников менялся. Студенты циркулировали. Я сидела с ногами в кресле, смеясь из-за чего-то случайно унюханного по пути из столовой.

То, что мы перейдем в игру ниже пояса, было понятно по опыту. Я смеялась, делая копеечные ставки.

Объявляли новые условия. Согласившийся получал вознаграждение. Когда кто-то заговорил об Уроде, я слушала, как все. Для девушек: поцеловать Урода. Обернувшись к столу, я поняла, почему о нем вспомнили.

Подложив руки под поясницу, Марк стоял у стены и наблюдал. Он не мог подойти, и от этого кольнуло в груди. Хотя причина могла быть как в мастопатии, так и в гастрите. Я вернула внимание к сцене. Ставки росли унизительно быстро. Чем громче смеялись ребята, тем больше я хмурилась. Улыбка сошла с губ. Я обернулась к Марку.

Качая головой, он подошел к столу. Налил «Кровавую Мэри». Выпил. Я надеялась, он будет реагировать как всегда, но его поведение не походило на обычное безразличие. Я смотрела на ссутуленную спину, на блеснувшие глаза. Неужели мы довели его? Неужели он может сломаться? Марк…

Я поднялась. Вытирая на ходу уголки глаз, направилась к нему. Еще минуту назад я смеялась так, что потекла тушь. Теперь было не до смеха.

Ребята скандировали: «Ли-да! Ли-да!»

Девчонки закричали: «Подожди! Это стоит миллион!»

Я не оборачивалась. Так нельзя.

Когда между нами оставалось два метра, Марк выставил руку: стой.

– Марк…

– Если когда-нибудь… – шептал он сдавленно. – Когда-нибудь ты решишься поцеловать меня при них… просто поцеловать… то это будет не из-за жалости, не из-за денег и не на потеху этим придуркам.

Я сглотнула, опуская лицо, упираясь взглядом в его ботинки. Быстро выйдя из зала, он оставил недоуменную тишину. Я прикоснулась к лицу, сдерживая слезы. Какие же мы сволочи. Все. И я среди них.

– Кажется, он не заценил Лидуньчика, – усмехнулся кто-то за спиной. Я обернулась. – Но ты попыталась. Держи.

Я налила в его стакан водки с томатным соком и отпила. В памяти всплывали выученные когда-то стихи. Я много учила, тренируя память.

– …да не парься ты из-за Урода, – задохнулась Галка.

Мне нужно было внимание, адекватное для девчонок. Они даже не поймут, что и зачем я делаю. Я просто прочту им что-то рифмованное.

Наблюдая за мной, они молчали. Я присела на краешек стола и отпила еще, успокаивая нервы.

Усмехнулась.

Улыбнулась.

Склонила голову, выбрав Брюсова. Тихо, спокойно начала читать:

Я год провел в старинном и суровом,

Безвестном Городе. От мира оградясь,

Он не хотел дышать ничем живым и новым,

Почти порвав с шумящим миром связь.

Они не сразу поняли, что я читаю стихи. Смутились. Чуть сдвинулись.

А с двух сторон распростиралось море,

Безлюдно, беспощадно, безнадежно.

На пристани не раз, глаза с тоской прилежной

В узоры волн колеблемых вперив,

Следил я, как вставал торжественный прилив,

Как облака неслись – вперед и мимо, мимо…

Наверно, это было дико. Как Бах в «Винстриме». Как тлеющая в стакане мартини сигарета. Немыслимо. Они не находили линию поведения, адекватную этой ситуации. Потому просто стояли и молчали. Я улыбнулась, отталкиваясь от стола и продолжая читать. Это могли быть «Три поросенка» или счет до ста, но рифмованные строки помогали.

Голос возносился и опускался, вибрировал и затихал. Кажется, я могла увидеть эти нити, расползающиеся по залу. Пожалуй, мне хватит даже этой малости.

Не будь окован и любовью,

Бросайся в пропасти греха,

Пятнай себя священной кровью, -

Во имя лиры и стиха!

Интересно, как они расслышали слово «лира»? Я закрыла глаза, собираясь с силами. Они не смогут пошевелиться минуту-две – это точно. Даже девчонки. Никто.

Когда это началось? Как? Кто запустил? Я не знаю, кто был инициатором того, что Марк стал изгоем. Это уже не исправить. Эти годы останутся в его и нашей памяти. Но аутсайдером он будет не далее, чем до сегодняшней ночи.

Это просто мысль. Желание. Намерение и сила моей мысли, напитанная силой их желания. Ничто не исчезает в никуда. Ничто не берется из ниоткуда.

Это как мольба сквозь километры любимому: подай весть.

Я не молила. Я планировала. Я обращалась ко всем студентам курса. Мне не нужна была их весть. Мне нужно было изменить их отношение. С меня новый трафарет. Какими красками воспользоваться, чтобы закрасить его, Марк решит сам.

Открыв глаза, я поднялась. Спрыгнула со сцены и направилась на выход.

– Лида.

– Лида, постой!

– Подожди, Лидок!

Подхватив дубленку, вышла. Я обернулась уже за дверью, останавливая их ладонью. Я молчала, и они не понимали, как задержать. Я качала головой, и они не смели следовать. Как временные личные зомби.

У остановки в машине сидел Марк. Я смотрела сквозь лобовое стекло, пока он не кивнул: садись уже.

Гнется, но не ломается.

***

Примерно через месяц после того, как мы начали жить вместе, я проснулась ночью от собственного крика. Снилось, что я – дерево. Могучий исполин с широкой кроной, с крупными листьями, с необхватным стволом. И корни сначала зашевелились, а потом перекрутились, стягиваясь в тугие косы. Вскрикнув, я села и потянулась к ступням. Марк проснулся испуганный. Спросил: «Что случилось?» Зашарил по стене, ища шнур лампы. Я прорычала, сжав зубы: «Ноги свело. Не включай свет, пожалуйста».

Потом он с полчаса массировал мне ступни, щиколотки, икры.

– Если хочешь, на выходных съездим на дачу. Там лес, сейчас сухо. Погуляем. Или одна погуляешь.

На следующий день были выходные. Еще раз озвучив предложение, он получил согласие. Только спустившись к подъезду, я узнала, что аудюшка глубоководно-зеленого цвета у помойки – его.

– Почему никто не знает? Почему ты не ездишь на ней?

– Что с ней сделают, когда узнают, кто хозяин?

Я кивнула. Пояснений не требовалось. Изумительные ночи в его компании начали дополнять приятные дни. И с каждым днем мне становилось все менее дико от того, что мне хорошо с ним. Просто хорошо.

Я вспоминала начало лета и улыбалась, пока мы ехали по заснеженной дороге. Когда впереди показался микроавтобус медэкспертизы и Марк напрягся, я улыбнулась. Думаю, они собирались нас остановить. Кроме нас тут никого не ехало. Но я, не задумываясь, мысленно порекомендовала гаишнику залезть обратно, погреться.

Когда Марк облегченно вздохнул, я скосила взгляд.

– У меня нет с собой столько наличности… – проговорил с улыбкой и обернулся.

Казалось, он отошел от игры со ставками. Но, зайдя домой, снова насупился. И это не было обидой на них. Теперь точно из-за меня.

Если ты когда-нибудь… Но я не могла. Мы жили вместе. Мы спали вместе. Я не мыслила, что с кем-то другим может быть столь же необыкновенно. Но вынести эту связь за пределы квартиры я не смела. И сегодня он вспомнил.

Выйдя из ванны, в постели я обнаружила хмурый затылок. Впервые за полгода я чувствовала его обиду, обвинение и давление.

Снилась деревня. Лес, полный грибов. С запруженными оврагами, папоротником и крупными деревьями. Когда из-за куста волчьей ягоды вышел волк, я напряглась. Во сне… понимая, что это сон. Волк был слишком светлым. Седым. Из пасти свисал чистый розовый язык. Глаза приглашали в гости. Я ступила навстречу, и из-за его спины покатилась куча щенков. Я смеялась, чувствуя пушистый, где-то влажный мех на лодыжках. Потом они начали кусать. Сначала не больно. Потом сильнее. Я сжала зубы и зарычала, просыпаясь. Снова свело ноги.

Я села и с тихим стоном ухватилась за ступни. Тянула на себя, надеясь не разбудить Марка. Боль, будто в кости впивается десяток челюстей, унималась медленно.

– Свело? – обернулся Марк и зашарил по стене.

– Не включай. Сейчас пройдет.

Когда отпустило, начала вращать ступнями.

– Ложись, – он переполз ко мне в ноги.

– Не надо, спи. Уже все.

– Хорошо, что все, – ответил, беря правую ступню в ладони.

Я прикрыла глаза. С минуту он мял одну ногу молча.

– Мои предки знают, что мы полгода живем вместе. Хотят познакомиться, – проговорил быстро, словно решившись.

– Кажется, у нас не те отношения, чтобы знакомиться с предками.

– Ты считаешь? – он усмехнулся, растирая лодыжку. – Какие же у нас отношения, на твой взгляд?

Я молчала.

– Мы живем вместе. Мы спим вместе. Хозяйство, и то вместе. Нам хорошо вместе. Если, конечно, ты не искусная симулянтка. Мы даже не ссоримся.

– Потому что нас больше ничего не связывает. Мы только живем, едим и спим вместе.

– Хорошо, что должно быть еще? Что нужно, чтобы ты считала наше сожительство отношениями?

– Чувства, общие интересы, – ответила я. – Никто и не знает, что я живу у тебя.

– Ты права, – он сменил ступню. – Я так и скажу. Они поймут.

– Зачем говорить это родителям?

– Они пригласили встретить Новый год с ними. Я не могу сказать, что моя… что ты не хочешь знакомиться. Это ведь не так. Поэтому придется сказать, что я сожительствую с девушкой ради удовлетворения своих половых потребностей. А это не те отношения, когда знакомят с родителями.

– Марк…

– Возможно, у тебя есть что добавить? Почему ты согласилась остаться? Должны быть веские причины, чтобы Лида согласилась жить с Уродом. Я не спрашивал. Я не хотел знать. Теперь хочу. Я знаю свои мотивы. Скажи мне свои.

– Марк…

– Даже если они априори окажутся мне не по нутру. Сегодня хороший день, чтобы добить эту тему.

Похоже, он не уснул с тех пор, как мы вернулись. И думал, думал, думал…

– Думаю, ты догадываешься о причинах. Например, мне негде было остаться на лето. Я не хотела возвращаться.

– Это самое очевидное. Еще есть?

– Перестань. Я не хочу об этом говорить. Что на тебя нашло?

Он вздохнул, гладя, массируя мои ноги. То, о чем мы говорили, и то, какое спокойствие дарили его руки, было несовместимо. Жутко некомфортно. Нужно было либо прекратить разговор, либо отползти.

– Хорошо. Лид, как ты планируешь встречать Новый год? Он через неделю. И прости, что спросил так поздно.

– Я не знаю, – растерялась я. – А ты?

– То есть ты ориентируешься на меня?

Я промолчала. Никогда не думала об этом. Когда жила дома – встречала с бабушкой и дедом. В общаге – с общагой. Когда начала жить здесь, мне и в голову не приходило, что нужно планировать.

– Я планировал встретить с родителями у них. Но ты не хочешь знакомиться. А оставить тебя одну я не могу. Как и отправить в общагу. Среди твоих друзей у меня друзей теперь нет. Среди моих… для знакомства с друзьями у нас тоже не те отношения? Хотя ты, скорее всего, считаешь, что у меня вообще друзей нет. Так что остается один вариант: встретить вдвоем. И так как до него неделя – встречаем здесь или на даче. Выбирай.

Я закусила губы, надеясь, что он не услышит слез. Но всхлипнула почти сразу.

– Лида… – он поднялся ко мне. – Лида, ну что ты? Перестань. Черт… Лида, – он гладил меня по голове. – Прости. Прости меня. Все будет так, как захочешь. Просто выбери.

Я отвернулась, начиная реветь.

– Да что с тобой? Лидонька… – подобрав одеяло, он накрыл и обнял меня. – Прости дурака. Ну успокойся. Ну не выбирай, если не хочешь. Я сам выберу, – улыбнулся мне в затылок. Я не сдержала усмешки. Вытерла щеки. – Что случилось?

– Я не знаю, – честно. – Оно само.

– Я давлю на тебя?

– Есть немного.

– Прости. Я пытаюсь понять. Просто пытаюсь понять.

Не пытайся, подумала я, вытирая слезы. Для этого ты слишком мало обо мне знаешь.

«Поплакать никогда не вредно», – усмехнулась я, приходя в себя. Это, наверно, женская психофизиология. Когда обижаешь человека, лучше самой расплакаться. Тогда виноватым окажется он. Работает само и безотказно. Я улыбнулась этой мысли. Вздохнула, ложась на спину. Что на него нашло?

– Марк.

– М?

– Какие у тебя были мотивы, кроме секса?

Он чуть привстал, удивленно. Положил на меня ногу и придвинулся.

– Разве этого недостаточно?

– Ты собирался добить эту тему. Так почему не начать с тебя? Ты сказал «мотивы». Явно не один. Говори. Даже если они априори окажутся мне не по нутру.

– Теперь это не имеет значения. Очень многое изменилось, – он чуть помолчал. – Все изменилось.

– По фигу.

– Знаешь, в чем разница между нами? Если я услышу от тебя что-то обидное, мое отношение не изменится. Если же ты узнаешь что-то неприятное, ты просто уйдешь.

– Как интересно. Хорошее начало! Давай теперь «Б». Не заставляй вытягивать.

– «Б» в том, что для меня ты – моя девушка. Со всеми вытекающими. Моя. С чего бы ни начиналось. А для тебя я по-прежнему Урод, с которым ты живешь. И я не хочу об этом говорить. И жалею, что начал. Это я начал?

– Не помню.

– Вот и забили. Все. Спи.

– Ты любишь меня?

Он уткнул подбородок мне в плечо и выдохнул.

– Тебе для повышения самооценки это нужно услышать или мое банальное признание может что-то изменить?

Я отвернулась. Зря мы это начали. Не проронив больше ни звука, мы уснули. Или только я уснула. Не знаю.

***

Послезавтра последний в этом году экзамен. И до конца года нужно сдать курсовую. Новый год придуман не для студентов – факт.

К экзамену я была готова. А вот за Анькиной курсовой еле успевала написать свою. Сидя в библиотеке, я снова не замечала, как хлопает дверь, приходят и уходят люди. Звук SMS заставил вздрогнуть.

Марк написал: Кофе хочешь?

Я улыбнулась. Заложила книжку тетрадью и пошла к автомату. Когда я не хотела кофе? Нет, не кофе! Горячего шоколада. По-русски: самого обычного и самого вкусного какао.

Налив чашечку, я забралась на подоконник. Марк стоял у стены и смотрел на меня сквозь клубы пара.

– Лидка! – вынырнув из-за угла, Анька шла ко мне с привычной улыбкой и не менее привычным спутником. Чмокнула в губки. – Написала?

– Да, в библиотеке. Сейчас допью, отдам.

– Дай хлебнуть, – она потянулась к какао.

Я улыбнулась, выпуская чашечку.

Макс с того дня в библиотеке в корне переменил ко мне отношение. Ни друзьями, ни приятелями нас назвать нельзя. Я посмотрела на него, думая, замечает ли нашу холодность Анька. Он смотрел на меня, как на светофор – не отрывая взгляда. Надо было что-то сказать, но открыв рот, я не нашлась.

– Ты, небось, со своим Новый год будешь встречать? – Анька отдала чашку.

Я улыбнулась, сдерживаясь, чтобы не перевести взгляд на Марка.

– Как тебя охомутали, недотрогу.

Макс за ее спиной усмехнулся. Я перевела взгляд:

– Что смешного?

– Недотрога, – проговорил он беззвучно, обыгрывая каждый слог губами. Анька обернулась, не понимая издевки.

– Я допью и приду, – поморщилась я.

Обняв девушку за талию, Макс не преминул обернуться. Его лицо ничего не выражало, но сам этот взгляд, которым он удостаивал меня теперь ежедневно на протяжении полугода, выводил из себя.

– Зачем ты это делаешь?

Очнувшись от созерцания их спин, я обернулась к Марку.

– Что?

– Зачем тебе Макс? Зачем тебе парень твоей подруги?

– В смысле?

– Лид, я не слепой. И по реакции Макса понятно, что он тоже.

– Ты о чем?

Он посмотрел исподлобья и подошел выкинуть стаканчик.

– Извини. Забыл, что у нас не те отношения, – развернувшись, он направился в библиотеку.

– Стой, Марк, – я спрыгнула с подоконника. Он обернулся. – Я не понимаю, о чем ты. Что ты видишь?

Он вскинул рыжие брови и вернулся.

– Прежде всего, я вижу сшибающую с ног невербалику. Я даже профессиональной ее не могу охарактеризовать, потому что такому классу научиться невозможно. За секунд пять, что ты смотрела на него, пронеслось все, что можно себе представить: взгляд, движение глаз, трепет ресниц, губы, язык, ноздри, наклон головы, прикосновения к себе. Я наблюдал за тобой раньше, но, чтобы так открыто, так явно! Ты работаешь на убой. Надеюсь, это неосознанно. Но сигнал себе ты подаешь сама. На стопроцентное, безотказное соблазнение. И мне интересно – зачем? Ты хочешь его? Просто хочешь? И ради этого готова разрушить их отношения? Или ты думаешь, кто-то выдержит такую обработку? Как это называется, Лид?

– Блядство, – буркнула я, отводя взгляд.

– Да, что-то похожее, – усмехнулся Марк невесело.

Я не трогала Макса. Ну, возможно, неосознанно и было немного раньше. Но последние полгода – точно нет. Точно!

– А с тобой я веду себя так же?

Марк неожиданно рассмеялся. Громко, на весь коридор.

– А ты думаешь, я родился с перманентной эрекцией?

Черт. Черт… Черт!

Я стояла, наблюдая его удаляющуюся спину под рыжей шевелюрой. Почему я не могу перекрыть это намертво? Почему не могу вызывать лишь по надобности? И с чего он так все замечает?

Отдав курсовую Аньке, я следила взглядом за Марком, собирающимся домой, сдающим книги. Анька перевела взгляд на объект моего внимания и удивленно спросила:

– Ты чего на него вылупилась?

– Я же говорила тебе, что встречаюсь с Марком, – ответила я с усмешкой. Марк шел к двери.

– Ну да. И?

Я опустила взгляд, улыбаясь еще шире. Я сошла с ума, но я это сделаю!

– Так почему я не могу на него пялиться? – спросила я, чуть повысив голос, провоцируя взгляды окружающих. Но Анька не понимала.

Марк проходил мимо. Я поймала его ладонь, останавливая. Он замер в не меньшем, чем Анька, недоумении.

– Подождешь меня? Мне чуть-чуть осталось.

Склонив голову набок, парень улыбнулся. Вот улыбка у него была классная! Он качал головой, не веря тому, что слышит.

– У кофейного автомата буду, – ответил тихо. Подняв руку с моей ладонью, он притронулся губами к пальцам и пошел на выход.

Анька потеряла дар речи. На Макса я не оборачивалась. Собрав книги, пошла сдавать. Когда вернулась, Анька стояла колом, не сдвинувшись ни на сантиметр. Засунув тетрадь в сумку, я чмокнула ее и попрощалась. Она не ответила.