– Как давно он здесь был, барин? – все с той же нарочито надменной гримасой спросила я. Софья не упоминала, что ее муж в имение приезжал, вероятно, она опустила подробности неспроста. – Его сиятельство сюда носа не кажет.
– Его сия-а-ательство! – протянула все та же не в меру нахальная девка и понимающе переглянулась с остальными. По комнате пронеслись негромкие смешки. – Что ему нос казать, когда ее сиятельство, как он приедет, шасть из дому! Последний раз его сиятельство тут без малого седмицу торчал, пока урядник от барыни не приехал да не выгнал его взашей. Нашли тоже барина, барышня. Мы люди ее сиятельства, какой он нам барин. Он нам не указ.
Терпение – величайшая из добродетелей, напомнила я себе, и иногда приходится довольно долго ждать на берегу реки. Но труп врага, плывущий мимо, искупит все.
– О старом барине, прежнем, речь, барышня, – сжалилась надо мной уже не девка, а баба, суровая хлопотунья Матрена. – Ты, барышня, смотри: я, да Степка, да старик Семен, да вон и Лушка, – она кивнула на стоящую рядом с нахальной девкой совсем молоденькую девчонку, – мы в приданое пошли ее сиятельству от Поречного, что в Демидовской губернии, отсюда-то ой далече. Князь-батюшка, – она поклонилась, – нас княжне еще на шестнадцать годков подарил. А прочие – те у лукищевского барина были, так и продали их с землей. Вот им и заведено, кощунником.
– Кощунником? – переспросила я. Выражение лица Матрены подсказывало, что барина она едва ли не презирает, но при этом, вот упрямая баба, она попытки не сделала последовать моим указаниям без препирательств.
– А как? – пожала плечами Матрена. – Кажно лето ждем, что его Лесобог покарает. А поди же, живой, что ему сделается. На капище жертву даже в великие дни не носит, и ведь, окаянный, с охоты лишок какой кинет, с лошади не слезая – зайца там или куропатку нещипаную, и прямо на камни. Вот как земля его носит, охальника?
Прочие девки и бабы согласно закивали, проступок лукищевского барина действительно был огромен. Я затруднялась сказать, чему он мог быть равен в моем прежнем мире, но отчего-то подумала – Лукищев держит медведя. Не святотатство ли это похуже, чем принесение в жертву лесному божеству убитого против необходимости животного, причем само подношение, если верить Матрене, было скорее подачкой – на, мол, всесильное нечто, ешь.
– Вот у него, барина, заведено так было – барские комнаты…
– Я поняла, – прервала я Матрену тоном, дискуссий больше не допускающим. Она, возможно, могла бы рассказать что-то о барине, но мне было важно заставить их делать то, что сейчас нужно мне. – Старый барин, святотатец, завел порядок, ты сама ее сиятельству еще в девичестве ее принадлежала, а теперь по указу лиходея и осквернителя живешь. И кто ты после этого?
О проекте
О подписке
Другие проекты