Глава четвертая

Мелкая дрянь. Нет ничего хуже влюбленной дуры, но напрасно она считает, что все мои помыслы исключительно о ее женском счастье.

Прикрылась бы я с удовольствием, если бы Акулина подумала прежде о сестрах, заставила обеих переодеться и захватила с собой побольше теплых вещей. Но у этой трещотки, едва угроза миновала, в голове переключился тумблер с надписью «любовь до гроба». Гроба еще никому не удавалось миновать, но хотелось бы не завтра. И не в ближайшие лет пятьдесят.

– Я спросила тебя, лошадь запряга… Тише! – и я, на полуслове оборвавшись, прижала к себе неслышно похныкивающую малышку. – Тише! Ни слова! Молчите все!

– …ка! А, подлая? Марьяшка! Космы выдеру, так и знай!

Старуха сопровождала каждое слово ударом клюки и вопила хоть и злобно, но несколько неуверенно. Может, на улице стемнело настолько, что на лестницу старая карга соваться боялась, а может, справедливо сочла, что я и ей что-нибудь оторву, если мне будет нужно.

– Марьяшка! Ах ты тварь-то такая, ну что делать с тобой? Я кому сказала – сюда иди? От дрянь, от же дрянь!

– Ба!.. – звонко пискнула Акулина, и я ткнулась наугад, на звук, но сумела зажать ей рот. – П… сти… мт… матуш… – она пыталась вырваться, мотала головой, но я была сильнее и злее.

– Если ты сейчас откроешь рот, – зашипела я ей, как надеялась, на ухо, – и Антип из-за тебя отправит сестер в… на… на улицу, я лично поеду к Василию Аникишину и расскажу, чья в этом вина. Твоя! Из-за тебя сестры окажутся на улице и умрут, поэтому. Сиди. Тихо. И держи рот на замке.

Малышка прижималась ко мне все сильнее и уже начинала мелко дрожать, и я не знала, замерзла ли она или просто испугана. Я не могла ее приобнять, попытаться согреть, обе руки у меня были заняты пытающейся вывернуться Акулиной, и я уже была не рада, что не дала ее выдать замуж. Не так и плох Федор Кузьмич, что правда, то правда. Сидела бы уже замужней и сытой в тепле и слезы лила по девичеству, а мы бы не прятались в подвале, и меня не избили, и Антип был цел, но черт с ним, с Антипом, я себе и девочкам сделала своим благородным безрассудством только хуже.

– Марь-яш-ка! – тем временем разглагольствовала старуха, и я четко слышала шаг – стук – шаг – стук, а потом мне показалось, что кто-то встал на крышку погреба, и я сильнее зажала Акулине рот. – Ах, Марь-яш-ка! Ты чего же удумала, а-а? Злыдня, висельня!

– Ни звука! И не слушайте ее, – горячо зашептала я девочкам. Если мне повезет, они мне поверят. – Она совсем из ума выжила.

Шаги и стук клюки замерли невдалеке, кто-то прошел по крышке подпола, она явственно скрипнула, и старуха тотчас оживилась.

– Марьяшка! А Марьяшка? Да где ты, мозгля? Тьфу, в хлеву, что ли, в такой мороз? – Старуха прошла к двери, поколотила для острастки палкой по косякам, но вылезать наружу не рискнула. – Марьяшка! А ну поди сюда! Околеешь ведь, дура! Тьфу, тьфу ты, да что будешь делать с этой бабой?

Старуха костерила меня уже на улице, и я выпустила наконец Акулину и прижала к себе младших девочек. Малышка всхлипнула, я погладила ее по голове.

– Бабушка вас, матушка, в свинарню пошла искать, – своим невозможно взрослым голосом проговорила средняя девочка.

Я кивнула, хотя видеть этого никто в такой тьме не мог. В доме есть свиньи, а старуха пустила мои украшения на свадебный стол. Судя по капусте, у меня там были не золото-бриллианты, но как бы мне сейчас пригодилась хоть какая-нибудь завалящая побрякушка!

– А я, матушка, ваше колечко у нее давеча украла. Вы так плакали над колечком, я и украла. Бабушка отвернулась, а я взяла. Это плохо, воровать грешно, но мне вас, матушка, жалко стало.

Мое запястье что-то оцарапало, я цапнула рукой и зажала тонкие девичьи пальчики и что-то металлическое, нагретое от плоти.

– Серафима! – выдохнула возмущенно Акулина, я не дала ей договорить:

– Цыц! Твоя сестра всех нас спасла! Я предупредила, выдашь нас – все обо всем узнают! Серафима…

Я повернулась к ней, вспоминая, что серафим – это ангел. Может быть, здесь никаких ангелов не существовало, но бесспорно эта девочка была спасителем для всех. Сколько бы это кольцо ни стоило, оно поможет нам продержаться.

На улице заголосил поросенок, опять зашлась в визге старуха. Убедившись, что меня и в свинарнике нет, она призывала теперь Акулину, кормить голодное животное, и я, скрипнув зубами, в который раз процедила «тихо» и надела кольцо на средний палец.

– Симка! Да что же вы, подлые, а? Нарожали вас, выкормили!

– А зачем вы, матушка, с поросенком спали? – спросила вдруг малышка, и я от неожиданности вздрогнула.

– Что, прости? – прохрипела я, ошалело хлопая глазами.

– Дарья! – вскинулась Акулина, забывшись, и я наугад несильно пнула на звук. – Рано тебе знать такое, – добавила Акулина тише. – И матушку о таком спрашивать.

Старуха в хлеву нарочито громыхала ведрами и бранилась на всю округу, полагая, что я где-то неподалеку и совесть меня загрызет. Может быть, на Марьяшу это и действовало, я же озабоченно принялась укутывать Серафиму и Дарью. Малышка была холодна как лед, и я начала растирать ее плечики грубой шалью. Дарьюшка тихонечко попискивала, но терпела. Прости, солнышко, я знаю, что этот метод так себе, но мне хоть как-то тебя согреть. Прости.

Я спала с поросенком – что она вообще имела в виду?

Поросенок наконец блаженно захрюкал, до нас донеслось злорадное бормотание, пыхтение и какой-то подозрительный плеск. Я замерла, гадая, что старая клюшка еще задумала.

– Вашу постель, матушка, бабушка в бочку с водой кинула, – мне в плечо шепнула Серафима.

Откуда ты…

– Откуда ты знаешь?

– Я видела, – Серафима пожала плечами, и меня от простого жеста, который я разглядеть не могла, но почувствовала, кинуло в холодный пот. Нет-нет, та девочка никакая не… так не бывает. Не бывает нигде. Даже в бреду не бывает. – Той осенью, когда батюшка думал, что вы понесли, а вы не понесли, я видела, как бабушка вас ледяной водой во дворе омывала. И слышала, что она кри…

– Серафима!

– Нет. Пусть говорит, – окоротила я Акулину. – Пусть говорит все, что знает.

– Не знает она, матушка, неоткуда ей знать!

– Знаю, – не споря, без малейшего азарта, так свойственного семейной ругани, повторила Серафима. – Я видела. И слышала. Бабушка матушку проклинала. И мокрую на порог не пустила. В сарай выгнала, к свиньям. Сказала, что пустой бабе постель с мужем не делить. И постель она матушкину мочила. Я сама видела. Постель сохла потом, а матушка в загоне спала, на соломе. С поросенком.

– Глупости такие, – упрямилась Акулина, но пока она переругивалась с сестрой тихо, я их не пресекала. – Глупости ты говоришь. А в свинарне… ну, спала матушка там, и что? Там тепло. Поросенок большой и добрый.

Я крутила в пальцах кольцо, которое мой маленький ангел вырвал из алчных когтей. Сколько бы оно ни стоило, что бы я ни выручила за него, тебе, малышка, воздастся сторицей. Ты это сделала не из жадности, не из зависти, не из злобы. Ты хотела меня утешить, хотя вряд ли видела от меня, забитой и бесполезной, добро.

– Марьяшка! – раздалось почти над нашими головами, и с грохотом закрылась дверь на улицу. Старуха топталась, отряхивалась, лупила клюкой по всему, что попадалось, по скверной своей привычке. – Куда же ты делась, подлая, а? Я же найду! Я тебя! Выйди лучше сама ко мне, пока я добрая! Выйди, по-хорошему тебя прошу!

Неужели Марьяша выходила? Поддавалась на уговоры, а что потом? Покорно стояла и обливалась слезами, пока старуха издевалась над ней, послушно уходила в хлев и там, свернувшись беспомощным калачиком, рыдала в теплый поросячий бок? Закапывалась в солому, пытаясь согреться? Свинья животное чистоплотное… Хорошо, что коровы в доме нет, с ней бы Марьяше пришлось много хуже.

Старуха поднималась по лестнице, не переставая меня поносить. Я понимала, что опасность временно миновала, и пока не опомнилась Акулина, нужно отправить ее запрягать лошадь. Не хочет – заставлю, вот если не может – сложнее, я никакими пинками ее научить не смогу.

Старая вешалка, чтобы ты свернула себе на лестнице шею, пожелала я. Странно ведет себя старуха, то беспокоится, что я замерзну в хлеву, то морозит меня сама и в тот же хлев выгоняет. То хвалила – как минимум отнеслась благосклонно к тому, что я защитила Акулину, то обещает излупить в кровь. Непохоже, чтобы у старухи крыша ехала, но кто скажет наверняка, а диагнозы ставить я не умею.

Если старуха не всю мою постель закинула в бочку с водой, оставила хоть что-нибудь, поленилась, надо найти то, что сухое. У поросенка разжиться соломой. Нам пригодится все.

Старухины вопли растаяли, и я смекнула, что и Антипа давно не слышно. Последние полчаса я вслушивалась в шаги, стук и крики и сейчас вспоминала, что звон посуды какое-то время еще доносился, но после стих, и я не обратила на это внимания. Антип нашел наливку и дошел до кондиции? Как долго он проваляется, будучи беспробудно пьян?

В любом случае, пока у нас есть фора, нужно отсюда убираться как можно скорее.

– Слышите? – прошелестела Серафима, никто не отозвался, и она повторила отчетливей и настойчивей: – Слышите будто стук? Тук… тук… Слышите? Маврушка рассказывала, что так тень стучит. Тук… тук…

Мне отчего-то захотелось заглянуть в ее глаза. Казалось, что эта девочка не от мира сего – так, возможно, считали и здесь, полагая Серафиму дурочкой, но безобидной. Я могла рассчитывать на то, что окажусь немного более просвещенной, чем темные купчихи. Серафима точно не дурочка, ни в коем случае, но она совершенно точно по-особому видит мир.

– Тук… – повторяла Серафима. – Маврушка говорила, что тут тень живет. Она и стучит. Кто услышит, умрет. Тук, тук. Слышите?

Дарьюшка так и лежала в моих объятиях, слова сестры то ли не слыша, то ли не воспринимая. Акулина схватила меня за плечо, ойкнула, вцепилась в запястье с такой силой, что я поморщилась.

– Пусть она замолчит, матушка! Что городит!

– Тук.

Стук или нет, но звук определенно был. Глухой и словно сдерживаемый, и я не могла понять, что это. Ни в какие тени верить я не собиралась, всему есть объяснение, и обычно оно или смешное, или страшное. Из того, что я успела под этой крышей испытать, в страшное верилось гораздо охотнее.

Над нашими головами протяжно скрипнула половица.

Это же мой дом, мое приданое, в нем нет опасного ничего и никого, кроме людей, которых сюда не звали. Девочки сбились в дрожащую кучку, я осторожно передала им Дарьюшку, которая проснулась и завсхлипывала, встала и, выверяя каждый свой шаг, пошла к лестнице.

Половица наверху снова скрипнула, опять раздался странный стук, и опять я отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Гораздо страшнее сейчас упасть, пусть лестница и невысокая, но мне хватит пары простых переломов ребер. Они проткнут мне легкое, и к утру овдовевший Антип вздохнет с облегчением.

«Он убил». Антип кого-то уже убил – свою первую жену? Мать этих девочек? Маврушку, которая стращала девочек тенью?

Подниматься по ступенькам мне было страшно как никогда в жизни. Дерево казалось влажным, ускользало из разом вспотевших рук, ноги не слушались, я приказывала себе ни о чем не думать – сейчас все кончится, подъем не может длиться вечно, всего пара метров, даже меньше, главное не давать себе паниковать. Наконец я стукнулась головой о крышку и, упершись в нее и молясь всем богам разом, начала ее приподнимать.

Крышка не двигалась ни на миллиметр.

В подвале было холодно, а мне казалось, будто нас заперли в бане, поддают пару все пуще, и я сейчас задохнусь. Мне не хватает воздуха? Плевать, это просто нервы. У меня кружится голова? Она не может кружиться, я ничего не вижу. Давить сильнее, еще сильнее, еще.

Старуха что-то положила на крышку, как прежде Антип? Может быть, но она, скорее всего, про подвал не знала. Наверное, она и не лазила сюда никогда, зачем, когда есть невестка, молодая и проворная, на ней пахать и пахать. Сердце гремело как товарняк, руки дрожали, по лицу стекал пот, попадал в глаза и жег слизистые до слез.

Я не могу крикнуть, не могу позвать на помощь. Нас никто не станет спасать, кому мы нужны, мы обуза, лишние рты, были бы мы Антипу и старухе хоть немного ценны – ладно, моя ценность не помешала никак отправить меня в бордель, но Антип сказал – выкиньте ее в подворотню после. Дура-баба, чтобы мужем неученой быть, сама насмерть замерзла и девок заморозила, так не она первая, не она последняя, мало ли баб да девок в метель мрет?

Врешь, гадина, врешь, я так просто тебе не сдамся! Я толкала крышку изо всех сил, и когда она вдруг невозможно легко выскочила, нога моя сорвалась со ступени, и не иначе как волей какого-то провидения я не завопила и смогла уцепиться за лестницу. От боли в ноге мир сжался до яркой горящей точки, слезы хлынули, смывая едкий пот, и какое-то время я дышала и беззвучно рыдала, а затем поднялась снова и со страхом толкнула крышку.

Если она снова заклинила… нет.

– Серафима, сиди тут с Дарьюшкой, – на выдохе, чтобы не подвел дрожащий голос, велела я. – Акулина, пойдем.

– Куда, матушка?

– Запрягать лошадь. Не ври, что ты не умеешь. Умеешь ты все.

Я откинула крышку, и после мрака подвала темнота дома ослепила. И холоднее было, возможно, из-за того, что старуха держала открытой дверь, пока шастала по сараю. Я выбралась на свободу, осмотрелась, не обнаружила никого и ничего. Девочки что-то шептали встревоженно в подвале, и я зверским шепотом приказала Акулине вылезать.

– Что вы там? – напустилась я на нее, полагая, что Серафима пугала сестер россказнями про тень. – Зачем стращаете друг друга?

– Я, матушка, вас ослушаться не смею, – упрямо глядя в сторону, заявила мне Акулина. – Но телега… она же одна у нас. Как можно?

Я даже не стала отвечать. Не станет кочевряжиться – и славно. Вопросами морали занимается другое ведомство, если оно тут есть, а не я. Моя задача – дожить до утра самой и спасти девочек.

– Куда ты? – зашипела я, заметив, что Акулина направилась к лестнице, ведущей в комнаты.

– Ключ взять, матушка.

Меня подмывало спросить, где он, да и зачем запирать на ключ конюшню – впрочем, насчет зачем я догадывалась. Были ли здесь крепостные, есть ли сейчас, но во все времена хорошая лошадь ценилась выше бесправного раба. Конокрадам в такой глуши, как наша, должно быть, раздолье.

– Возьмешь и сразу в конюшню иди.

Если эта дурочка не наткнется на Антипа или старуху, то не получит противоречащий моему распоряжению приказ. Будем надеяться, что не наткнется и не получит, а если что-то пойдет не так, стану действовать по обстоятельствам. Я очнусь, ведь когда-нибудь я очнусь, не может быть такого посмертия, соберу команду из самых крутых спецов и дам им задачу создать игру. Назову ее «Совесть», и нравится кому-то мораль или нет, а пусть игрок попробует выжить, играя не по своим, а по навязанным правилам. И никакой магии, никакого сохранения, попытка будет только одна.

Сарай – хлев – был один, приземистый, довольно большой, крытый почерневшей уже соломой, хотя местами кто-то, может, даже сама Марьяша, заделал прорехи соломой свежей. Уютно хрюкал поросенок, и я не удержалась, приоткрыла дверь.

Радостный визг меня оглушил и перепугал до икоты. Не то чтобы я много видела свиней, но это был подросток, крупный, почти созревшая самочка, и она была рада меня видеть. Черт возьми, свинья тебе товарищ, Марьяна, и это камень не в твой огород и тем более не в поросячий.

– Тише, тише, тс-с, моя хорошая, – негромко затараторила я, протягивая к свинке руку. Про то, что милейшее создание способно мне эту самую руку откусить, я постаралась не думать. – Тише, пожалуйста, не визжи. Иначе ты меня погубишь.

Акулина не соврала, хрюшка действительно была донельзя ласкучая, едва я поскребла короткими ногтями по морде, она счастливо заурчала, как двигатель иномарки, а потом преспокойно вернулась к еде. Я посмотрела на толстенький зад с задорно завернутым хвостиком и пообещала себе и ей, что не позволю пустить ее на мясо. Что бы там старуха с Антипом ни планировали, моя прелесть будет регулярно приносить мне много отличных поросят.

Лошади тут не было, не было даже кур, хотя подобие курятника я рассмотрела. Только потемневшие, старые перья и кое-где кусочки скорлупы. В загоне, где умиротворенно урчала хрюшка, я заметила драную наволочку, набитую торчащей из прорех соломой, и что-то похожее на истлевший мужской тулуп. Вот и все, что осталось от твоей постели, Марьяша.

– Где лошадь, моя хорошая? – спросила я у хрюшки, она только коротко всхрюкнула и переступила копытцами. – Ладно, сама найду.

Я вышла на улицу и прикрыла дверь свинарника. Лошадь должна пахнуть и издавать какие-то звуки, думала я, осторожно ступая вдоль сарая. Под пальцы подвернулась ручка, я ее потянула, заглянула в темноту, всмотрелась, поняла, что это все тот же курятник-свинарник, но с другой стороны. Я закрыла дверь, оглянулась на дом. Ни огонька, ни дымка.

И тишина, словно все разом вымерло. И я ясно осознала, что совершенно иначе выглядит мир полтора века назад.

Другой воздух – такого я не встречала нигде, объехав всю необъятную родину от Балтийской косы до Камчатки и от Териберки до раскатов Каспия. Так не пахло ни в Токио, ни в Мачу-Пикчу, ни в хоббичьей деревушке на очаровательном зеленом острове, ни на белом безмолвном побережье Антарктики. Сто пятьдесят лет назад были другие звуки. Все еще природа, а не человек, властвовали над миром, но уверенно, день за днем, самый опасный и жестокий хищник завоевывал себе территории на земле, в море, в воздухе.

Сыч кричит вдалеке, а может, другая птица. Под ногами шуршит листвой кто-то мелкий ночной. Шелестят чьи-то крылья – небольшие, но сильные. Пахнет тварями, ночь темна, и ничуть не страшно то, что я не знаю. То, что я уже успела узнать, пугает куда сильнее.

Знакомое фырканье я различила внезапно и почти сразу нашла дверь в конюшню, и она оказалась не заперта.

Следующие пару минут, потому что Акулина, паршивка, не торопилась, я отводила душу, тихо и нецензурно ругаясь себе под нос. Доставалось мне лично, потому что никому из девочек в голову не могло взбрести, что Марьяша рассчитывает обнаружить что-то иное. Марьяша, которая настоящая, несчастная, избитая, поруганная Марьяша, у которой всю жизнь никакого просвета, знала, конечно, что вместо лошади увидит нечто, что даже клячей язык не повернется назвать. Ясно, почему дверь открыта, сводить со двора несчастное существо никто бы не стал, но денник у лошади на зависть любому доброму помещику, словно и не Антип был хозяином, клячонка моему мужу чем-то дорога.

Неподалеку так неожиданно забряцал металл, что я зажала рот рукой, чтобы не вскрикнуть. Шагов Акулины я не слышала, зато сейчас до меня донеслось и уверенное конское ржание, и глухой скрип двери.

– Матушка, что вы тут? – позвала растерянная Акулина, появляясь в дверях. От облегчения я должна бы подобреть, но куда там.

– Тебя только за смертью посылать! – припечатала я, налетая на девчонку и заталкивая ее в дверь по соседству. Вот и вполне рабочая лошадь, и крепкая на первый взгляд телега, и какое-то снаряжение на стене, выглядит это все вместе как головоломка, но время есть, справимся. – Что так долго? Что старуха, Антип спит?

Акулина смотрела на меня исподлобья со странной улыбкой, взгляд ее был пустым, но счастливым, и казалось, будто она сошла с ума.

– А батюшка умер, – просто сказала она, и огромный амбарный замок, державшийся в пазу на честном слове, с оглушительным грохотом рухнул на землю, таща за собой бесконечную цепь.