Глава третья

– Батюшка и выбил, – Акулина всхлипнула, прижав к губам ладонь, а меня от облегчения начало мелко трясти. Впрочем, расслабляться преждевременно. – Как в дом приехали, так и выбил. Негоже, чтобы от хозяина были запоры.

А вот эта новость – дерьмо. Я подошла к двери, выглянула в коридор. Не то чтобы на месте замков везде зияла дыра, скорее всего, запоры изначально были лишь в части помещений, но…

Историк из меня аховый, и я никогда не стала бы с пеной у рта не то что доказывать свою правоту, но даже высказывать мнение, зато я любила заглядывать в краеведческие музеи. Большинство традиционно находилось в старинных особняках с проходными комнатами, где уединиться можно было только в уборной, ну и прислуге везло.

– А что в этом доме было прежде? – щурясь в полутемный коридор, спросила я ровным, ничего не выражающим голосом.

Гостиница, здесь раньше была гостиница. Средней руки постоялый двор.

– Трактир с комнатами, матушка, – Акулина испуганно прикрыла рот рукой, и я подумала, что Антип не только меня учил за «непослушание». – Трактир ваш был. Забыли?

Нужно подвинуть комод обратно к двери. Какая-никакая, но защита. Никакая, прямо будем говорить, самой себе врать смерти подобно.

– Я… плохо помню многое, Акулина. Твой батюшка дорого мне обошелся, – невнятно пробормотала я. – Брак с ним. Теперь, если он поднимет руку на меня или на кого-то из вас, ему не жить. Поняла? – я обвела взглядом девочек. – Вы меня поняли?

Средней девочке примерно пятнадцать, младшей не больше двенадцати лет. Худенькие, бледные, но не выглядят изможденными и избитыми. Может быть, еще не настал их черед, может, старуха лупит их розгами.

– Переоденься, Акулина. И вы тоже. Холодно в этих платьях.

Акулина обмолвилась – мой трактир. Мое наследство? Достался как приданое? Я провела рукой по еле держащемуся дверному наличнику и пошатала его. Что там старуха сказала – осчастливили меня?

– Вы голодные?

Акулина так поспешно замотала головой, что я сразу поняла – лжет. Средняя девочка, помедлив, гордо дернула плечиком, и только самая младшая врать еще не умела.

Пока купцы здесь, мы в безопасности. Даже не так: купцы – это безопасность, и почему я не подумала об этом раньше? Потому что никто не торопит меня в моем собственном сне, потому что я, наверное, изнемогла принимать множество сложных решений вне стен больничной палаты.

– Я сейчас спущусь вниз, – объявила я, чувствуя прилив адреналина и не очень понимая, как его объяснить, кроме как попытками реаниматолога вернуть меня к жизни. Брат, ты меня так заездишь, ей-богу, завязывал бы ты с экспериментами. – В столовой сейчас… компаньоны Фоки Кузьмича и Федора Кузьмича. Я надеюсь, что они все не съели, раз, и два – я попрошу их забрать вас… Тихо! Тихо!

Средней девочке пришлось зажать рот, чтобы она не кричала, и в ее глазах стоял настолько беспримесный ужас, что я осознала: просить купцов спасти их – единственно правильное решение.

– Я не знаю, что говорил вам Антип. Не знаю, как он пугал вас, но я уверяю – никто из этих людей никогда не причинит вам зла. – Я пристально смотрела в глаза девочки и дожидалась, чтобы она кивала на каждую мою фразу. – Они отказались от свадьбы, узнав, что Антип отдавал Акулину неволей.

Дополнять, какова была реакция на предложение отдать на потеху меня, я не стала. Они повидали от отца довольно, чтобы я еще добавляла.

– У них есть лавки, у них есть дети. Вас примут в доме, не бросят, – я отпустила девочку, имени которой так и не узнала, и вооружилась подсвечником. Девочки не проронили ни звука. – Комод не задвигайте пока.

Потому что он грохочет, лучше внимания не привлекать.

Теперь я смотрела на коридор иначе. Да, это бывший отель, трактир, постоялый двор, как угодно, построен он из дерьма и палок, некогда отличался цыганской пышностью, рассчитан на мелких чиновников или быстро разбогатевших крестьян. Слышимость великолепная, и так как приватность ценили во все времена, он находится в проезжем месте или когда-то это место было проезжим. Владельцы не рассчитывали, что кто-то задержится тут надолго или вернется еще раз.

Братья Кузьмичи не уехали, продолжали потрошить Антипа, разговор шел на повышенных тонах. На лестнице казалось, что я слышу и кашель, и ворчание старухи, но на первом этаже я убедилась, что дверь в столовую нараспашку, а старухи и след простыл. Напряжение породило галлюцинации. Ничего, кроме размеренного, негодующего бубнежа Фоки, а Антип хоть бы пискнул. Может, он уже неживой?

Проверять я не стала, вышла в зал. Толстый купец застенчиво топтался у входной двери и обрадовался, увидев меня. Подсвечник я умудрилась незаметно поставить на стол.

– Ты, матушка, не гневись, – примиряюще попросил он. – И за стол спасибо.

Я стояла так удачно, что теперь видела, как в столовой старуха грейдером проходится по остаткам еды на столе, и капуста свисает из беззубой пасти. Чем бедней человек, тем сильнее он страшится прослыть скупердяем, чем больше денег на счету, тем проще плевать на чужое мнение.

– Поеду, – поклонился купец, прежде чем я успела рот открыть. – Мне, матушка, почитай, трое суток до дому.

Ладно, у меня остаются Фока и Федор, и я их не выпущу отсюда. Лягу на дороге, и без девочек они уедут только через мой труп. Бравада бравадой, а стоит надеяться, что они в самом деле не решат, что переехать меня благочестивей, чем спасать сирот от изувера-отца.

– И тебе спасибо, батюшка, – искренне улыбнулась я, помня, что он тоже встал на мою сторону. – Дороги тебе легкой. А… а где… – и я заозиралась в поисках парнишки.

– Уехал Родион, – отмахнулся купец. – Хворь напала. Ну, матушка, а тебе не хворать.

Он ушел, я выждала, пока он звучно понукнет лошадь и заскрипит колесо, и выглянула на улицу, попыталась рассмотреть затянутые сумерками окрестности. Разбитая мокрая дорога, скучающая пара лошадей, добротный крытый экипаж и никакого жилья. Антип не выйдет провожать гостей, но может пойти наверх, к девочкам, а я велела им не задвигать комод – планы мои приходилось менять чаще, чем ценники во время инфляции.

Поэтому я закрыла дверь. Старуха неразборчиво ругалась в столовой и колотила палкой о пол, но я к ней не пошла, у нищих слуг нет. Дверь кабинета распахнулась.

Антип, к сожалению, был жив и здоров, но вид имел многообещающий. Он тряс головой, как китайский болванчик, а когда посмотрел на меня, то словно запустил часовой механизм взрывного устройства, и я плюнула на все приличия и неприличия.

– Батюшка Фока Кузьмич! – воскликнула я как могла жалобно и бухнулась купцу в ноги. Колени пронзило болью, слезы брызнули неподдельные, а страдальческая гримаса вышла на зависть любой театральной приме. – Батюшка Федор Кузьмич! Не губите! Антип нас со свету сживет!

Тишина накрыла дом, как саваном, только ходики отсчитывали секунды до катастрофы. Большей ошибки в своей жизни я не допускала никогда.

– Возьмите в дом девочек прислугою! За детьми приглядывать, в лавке стоять, ткать, прясть умеют! – вдохновенно врала я, заламывая руки. – На кухне помогут, на базар сбегают, девки сильные, крепкие, работящие! Скотина если есть, за скотиной ходить могут…

Ни Фока, ни Федор на меня уже не смотрели, они таращились друг на друга, и я очень хотела заткнуться, но не могла.

– Шить…

Последнее слово застряло в горле острой иглой.

– Да что ты, матушка моя, удумала-то такое? – с сожалением глядя на меня, проговорил Федор. – Девок при живых отце-матери в работницы отдавать? Ты, матушка, по себе-то не мерь, куда тебе, сироте, деваться было? Али в работу, али в жены, так куда торопишься, девки еще в невестин срок не вошли, а Акульке кто, может, вскорости слюбится?

Ты не понимаешь, дружище, он нас убьет.

– Вы не понимаете, Федор Кузьмич, – прохрипела я, но… да, я не знаю менталитет этих людей и этого времени.

– Образуется, матушка, – пообещал Фока, и я украдкой покосилась на Антипа. Стоит, как Лель, свирель ему в глотку, униженный и оскорбленный, но закроется дверь за купцами, и нам конец. – Образуется, мы вон с Антипом договорились. Домом часть долга погасите, и то хорошо. Ну, бывайте. А что, Прокл да Родька уехали? Да и нам пора.

Поздняя осень вихрем влетела в дом, мгновенно выстудив душу. Купцы вышли, и Антип поднял на меня ласковый, предвкушающий взгляд.

– Дрянь, – протянул он, плотоядно облизываясь и потирая руки. – Вот дрянь, Марьяшка, но хороша! Не захотели тебя пользовать, а, Марьяшка? Да ничего, не забижайся, я за всех четверых тебя, подлую, отдеру. А ну иди сюда.

Он не успел договорить, а я уже мчалась к подсвечнику, мне оставалось руку протянуть, но я не успела. Антип сцапал меня за ворот платья, рванул так, что у меня потемнело в глазах, развернул к себе, размахнулся и залепил две сильные пощечины.

Ни привкус крови на разбитых губах, ни треск разрываемой ткани, ни надсадное несвежее дыхание уже не походили на сон. Антип измордует меня до смерти, и если я не выкручусь прямо сейчас, живой мне не быть.

Все, что я могла использовать как оружие, было далеко, старуха продолжала греметь посудой в столовой – чтобы ей подавиться, старой ведьме, она прикинется глухой, даже если я начну орать. Еще не поздно завопить, купцы далеко не отъехали, есть вероятность, что они вернутся.

– Вякнешь или руки распустишь опять – Акульку в притон свезу сегодня же! – подтянув меня к себе и шипя прямо в лицо, пригрозил Антип. – Ишь, осмелела, блудня! Рот открыла! – и он швырнул меня на колени, другой рукой вцепившись мне в волосы.

Как бы больно мне ни было, я притворилась, что покорилась. Антип выждал, решил, что я сдалась, выпустил волосы, запыхтел, расстегивая штаны. Я судорожно вспоминала хоть один прием – как атаковать из такого невыгодного положения? Никто из моих добрых учителей не предполагал, что я не смогу отбиться, прежде чем окажусь на коленях перед противником. Длинное платье помешает вскочить, с ног такого громилу не сбить.

– Очумела с восторгу? – нежно поинтересовался Антип, снова хватая меня за волосы и заставляя взглянуть ему в глаза. Он ощущал себя моим полновластным хозяином, может казнить, может миловать, но помилование мне не грозит. – Ты, Марьяшка, коли ночь переживешь, считай, счастливица.

Как я выживала все это время? Я счастливица хотя бы уже потому, что избитая, униженная, но живая, а еще потому, что рука у меня не дрогнет.

Я опустила голову, стянула до колен штаны Антипа, нечистое исподнее, и кровь снова капала на кружевные рукава. Неряшливый, обрюзгший, вонючий, его счастье, что по мужской части не орел, иначе последствия будут куда серьезней. Я трепетно вздохнула и нащупала под жирным пузом Антипа самое уязвимое место.

По визгу я будто кастрировала поросенка.

Не мешкая, я поднялась, добежала до стола, схватила подсвечник. Старуха с выпученными глазами выскочила из столовой, Антип орал дурниной, катаясь по полу, и духу прикончить его у меня не достало. У меня и вид с этим подсвечником был какой-то поруганный и жалкий, и, кажется, у меня ни на что не осталось сил.

Я замахнулась на старуху для вида и кинулась опрометью наверх. У меня уже нет времени переодеться, накину, что найду, и бежать отсюда, захватив девочек. И ругать себя нет смысла, так или иначе, ни я, ни Акулина не увидели бы рассвет.

– Бежим, бежим скорее! – придушенно закричала я, толкаясь в дверь. – Акулина, девочки, набросьте что-нибудь теплое на себя и бежим!

– Батюшка так кричит?

– Да и… черт с ним! – рявкнула я, перепугав этим «чертом» девочек сильнее, чем своим окровавленным видом и подсвечником. – Бежим, быстро! Шали накиньте!

– Батюшка умер?

Вот что ты будешь делать?

– Пока нет. Давай, скорее сюда. Шали возьмите!

Младшая девочка с плачем вцепилась в меня, не оторвать, Акулина и средняя девочка от меня шарахнулись и, пока бежали по коридору, оглядывались в ужасе. Они успели переодеться, взяли шали, они меня послушались, но боялись намного больше, чем Антипа. Я для них – убийца их отца, а сложись иначе, отец стал бы нашим убийцей, но ненависть ко мне сильнее страха перед отцом, потому что я им не родная мать?

– Он убил, – разобрала я тоненький дрожащий голос и погладила девочку по голове. Сколько она повидала зла, не зная, с чем его сравнивать?

– Пойдем, – я потянула ее следом за сестрами и не сказала, что мы сейчас окажемся без крыши над головой. Бежать в комнату за чем-то теплым времени уже не было. Ничего, главное – выбраться на дорогу. Если тут был трактир, значит, дорога сохранилась. Может быть, уже ходят поезда, неподалеку есть станция.

Черная лестница, узкая, шаткая, утопала во мраке. Я выверяла каждый шаг и вслушивалась в отрывистые визгливые вопли, уже не столько болезненные, сколько злобные. Мужа придется добить. Завтра за мной явится городовой, а девочкам в любом случае будет лучше без отца-садиста. Бабка… со старухой они справятся.

Акулина в темном поношенном платье, в потрепанной длинной шали на плечах, ждала нас у двери.

– Сюда, матушка. Сюда, скорее. Осторожнее, матушка!

Предупреждение вышло своевременным, еще шаг, и я оступилась бы и рухнула в подпол. Там поджидали темнота, запах плесени и крысиного дерьма, но, по крайней мере, безопасность. Я сунула подсвечник за пояс и, помогая малышке спуститься, услышала, как Акулина распахнула дверь на улицу. Я поежилась, прижала к себе младшую девочку, с затаенным дыханием следила, как Акулина спускается по лесенке и задвигает крышку.

– Думаешь, он нас тут не найдет? – спросила я, пытаясь хоть что-то различить в темноте. Платье на мне разодрано до живота, я полуголая, одежда малышки тоже какая-то тряпочка. Старшие девочки о ней не позаботились. Я на ощупь стащила с кого-то шаль, намотала ее на ребенка.

Акулина что-то двигала не слишком уверенно, но деловито. Я проморгалась – темно, хоть выколи глаз. Конечно, нас тут найдут. Вот вытащить всех четверых будет сложно. Марьяна дура, и Акулина не умней, что стоило спрятаться в подполе вместо того, чтобы вопить «не хочу замуж». Может быть, что-то это бы и дало. Какое-то преимущество.

– Я дверь открыла, как бы мы убежали, – еле слышно шепнула Акулина и села, я не видела куда. – А прошлый раз, когда мы тут прятались, батюшка на крышку камень положил. Пусть и в этот раз положил бы.

– В прошлый раз лето было, – отозвалась средняя девочка, и я поразилась, насколько у нее не по-детски обреченный голос.

Она права. В такой холод мы не доживем до утра, умрем от переохлаждения. Это просторное подвальное помещение для хранения трактирных припасов. Здесь холодно даже летом, в жару, а сейчас это склеп, могила. Мы сами себе ее выкопали.

– Давайте сядем всем вместе, в кучку, и накроемся, – приказала я, нащупывая нечто, похожее на скамью. Я села на самый край, что-то острое впилось в бедро, я проигнорировала. – Давайте вторую шаль… Если нас не хватятся, выберемся попозже. И пойдем в город.

А если хватятся, будем действовать по обстоятельствам.

Где-то бесконечно далеко загрохотала мебель, зазвенело стекло. Хорошо, если Антип переколотит посуду, но с этого борова станется выбить оконные стекла. Малышка жалась ко мне, я сильнее натянула на нее шаль, обняла. Не позволять им засыпать, это важно.

– Мы, матушка, до города не дойдем, – обронила Акулина, и прозвучало это как обвинение. – До города отсюда далече. До тракта четыре версты.

Мы в западне. Быть может, мне стоило собой пожертвовать, мелькнула тяжелая мысль, но гарантировала бы моя жертва для девочек благополучный исход. Покончив со мной, Антип вытряс бы старших девочек из постелей и отправил бы их…

Стоп.

– Лошадь. Лошадь и экипаж.

Рано отчаиваться. Антип грозился отправить Акулину в притон, значит, имел такую возможность. Получится ли у нас уехать отсюда? Вряд ли, если Акулина не умеет запрягать лошадь в экипаж.

– Телега, матушка, одна, – возразила Акулина. – Как мы ее у батюшки возьмем? Не вернем же.

Какого черта, хотелось заорать мне, девчонка думает о совести, когда жизнь ее на волоске.

– Ты запрягать умеешь?

Эта паршивка сейчас встанет на дыбы, начет строить великодушную, и я не ручаюсь за себя. Акулина не отвечала, я смотрела туда, где, по моим расчетам, должны блестеть ее зареванные глаза. Я выбесила твоего и без того не самого любящего отца, избавляя тебя от брака. Я просчиталась перед купцами – знать бы как! – пытаясь вас всех спасти. Мне нужно было, наверное, еще и распластаться перед насильником, чтобы ты наигралась в благородство.

– Акулина! Умеешь лошадь запрягать?

Она молчала, испытывая мое терпение. Всхлипывала младшая девочка, сопела средняя, Акулина на них негромко шикнула.

– Прикройтесь, матушка, – услышала я и от возмущения подавилась воздухом. – Негоже голой.

Да мне твоя шкура чуть не стоила головы!..

– Ночи дождусь, – озабоченно продолжала Акулина, и в мои несчастные уши ее речи лились как серная кислота. – Пойду к Василию Аникишину. Кинусь в ноги, коли я ему люба, пусть замуж берет.