Глава пятая

Смесь беспримесного восторга, облегчения и смутного стыда за радость от чьей-то смерти. На моем пороге топчутся кредиторы, коллекторы и судебные приставы, потирая алчные руки, и их с криком расталкивает нотариус, потрясая завещанием неизвестного мне богатого дядюшки из Америки.

Антип мог умереть от десятка причин, и это значило, что ни мне, ни девочкам больше нет нужды убегать. Он очень вовремя умер, Антип, как по заказу, если Акулина не ошиблась, если не пытается сейчас по непонятной причине соврать и ввести меня в заблуждение.

– Умер, – неуверенно переспросила я, всматриваясь в шалое лицо девчонки. С нее сталось бы с самой прибить батюшку, но тогда его тело еще остыть не успело. Может быть – может быть! – я помогла муженьку отправиться на тот свет, но младшие девочки были со мной все это время, никто из них, даже если предположить невероятное, не мог уложить Антипа в гроб.

Акулина могла, но лишь в этот короткий промежуток времени, так да или нет?

– Умер, – повторила я, с шумом втягивая воздух сквозь зубы и оглядываясь на лошадь. – А что старуха?

Акулина пожала плечами, и в ее глазах бушевало тихое помешательство. Лошадь призывно заржала, Акулина с дебелой улыбкой подошла, стала гладить ее по шее, беззвучно шевеля губами, и я решилась. Наверное, мне лучше бежать прямо сейчас, не раздумывая, без оглядки, но в подвале коченеют дети, а в относительно теплом доме лежит хладный труп моего мужа, когда все должно быть наоборот.

Я негромко велела Акулине идти в дом, но, как показалось, она не расслышала, а уговаривать ее мне было недосуг. Ноги не слушались, словно я их беспощадно отсидела, холод щипал тело, мыслей не осталось никаких. Я панически боялась позволить себе думать до того, как что-то увижу своими глазами.

Приедет доктор, приедет полиция, начнутся допросы. Купцы припомнят, что я умоляла забрать меня и девочек из этого дома, на теле Антипа найдут синяки и могут определить их как прижизненные, старуха покажет на меня. Патовая ситуация, но доказать мою вину не смогут, а я не признаюсь, даже если будут пытать. Старуха врет, из ума выжила, кочерга старая, взгляните на меня, на мне самой живого места нет, когда и как бы я могла побить такого громилу. И девочки, девочки подтвердят, что мы все вместе сидели в подвале.

Или наоборот, Акулина соврет полиции, глядя своими обезумевшими глазами, и ей, скорее всего, поверят. Едва не дав себе от досады пощечину, я распахнула дверь, вбежала в дом, поразилась мертвой тишине и тому, что как никогда «мертвая» было справедливым.

– Серафима, Дарья! – позвала я, дергая крышку погреба, и казалось, что проклятое дерево проросло, пустило корни, и мне уже не вытащить малышек из западни. Спустя вечность я наконец справилась, и от адреналина было жарко, как в аду, и стыло, как в водах Ледовитого океана. – Выходите! Давайте, осторожнее, выходите и бегите к себе! Без разговоров! В комнату, и сидите там, пока я не позову!

Антип ведь не мог забрести в комнату дочерей и там умереть, правда? Ведь не мог? А мне нужно перехитрить обстоятельства.

– Антип! Антип, конюшня открыта! – перепуганно заорала я, радуясь, что страх играет мне на руку и я могу дать ему выход, получив огромное преимущество. – Антип! Воры забрались!

А не могли воры забраться в дом? На них бы наткнулась Акулина, но кто сказал, что нет, и, может быть, пока я нежничала с поросенком, они обо всем договорились. От девчонки, которая заявляет о замужестве, не имея за душой ломаного гроша, ожидать можно многого. Ей нечего терять, как и мне.

– Антип! – крикнула я, вбегая в зал. Муж сидел в столовой, на стуле, спиной ко мне, и я опять запоздало прокляла все на свете. Я поверила Акулине, она и тут могла мне соврать, я подойду ближе, и тогда несдобровать мне за все, что я успела за этот день сотворить. – Антип?

Он все еще не шевелился, я сделала крюк, взяла кочергу. Увидит старуха – впрочем, семь бед, один ответ, и перед смертью не надышишься. Издалека Антип на покойника не похож, стало быть, Акулина подходила к нему и всматривалась, и я сейчас подойду, и если мне повезет, то Антип действительно окочурился. Если не повезет мне – а можно ли дважды умереть за один день?

Я встала в дверях столовой, сжимая кочергу и почти не дыша. Появится старуха – скажу, что воры, да и сама она мой крик уже слышала. Пахнет кислятиной и паршиво приготовленным мясом, стертые половики скрадывают шаги, сердце замерло, отказываясь биться. Я шла, словно на эшафот, и не знала, какой исход для меня благоприятен.

Но Антип был мертв, и подходить ближе было бессмысленно. Открытые и уже начавшие тускнеть и западать глаза, отвисшая челюсть, голова запрокинута, руки повисли вдоль тела. Я сглотнула, поставила кочергу и, преодолев брезгливость, приблизилась и заглянула Антипу в лицо. Вот он, мой кошмар, осталась одна оболочка, и если его легонько толкнуть, он свалится прямо под стол.

Я подавила это желание, гадая, даст ли экспертиза однозначное заключение о его ушибах и от чего он умер. Меня же не обвинят, это ведь невозможно, или?..

Или Акулина ошиблась, сказав, что батюшка умер. Что с нее, дурочки, взять, особенно после сегодняшнего потрясения, еще и мачеха потащила сначала мерзнуть в подвал, а после в ночь на улицу гнать вознамерилась. С такой дурной семейкой немудрено рассудком тронуться, ухмыльнулась я, оборачивая салфеткой графин, где еще что-то плескалось. Я не была уверена, что дактилоскопия тут существует, но к чему лишний риск, когда так легко обмануть несведущих?

Остатки какой-то крепкой алкогольной жидкости я наплескала на скатерть и одежду Антипа, вернула графин на место, а потом несильно толкнула тело, и оно на удивление бесшумно, как мешок, сползло на пол и угнездилось возле стола. Стараясь не дышать и вслушиваясь в каждый звук, я обошла стол, осматривая тарелки с остатками присохшей трапезы, капустную лапшу на скатерти, куриные кости. Купцы, когда до них доберутся, покажут, что они ели, может, вспомнят, как старуха побиралась в столовой после, ну а я ничего не стала убирать, потому как супруг дюже злые на меня были и под горячую руку ему соваться мне был не след.

Утром его тело найдет кто-то еще, или старуха, или незваный гость. Время сотрет то, что могло бы указывать на меня, а свидетели ошибаются, их слово против моего, могу же я тешить себя надеждой, что мне поверят ровно настолько, насколько и остальным.

Я забрала кочергу, прикрыла дверь столовой, вернула кочергу на место и заторопилась на второй этаж.

Старуха непритворно всхрапывала, я постояла, послушала, удостоверилась, что она спит. Пусть не так крепко, как хотелось бы, и наверняка она просыпается с петухами, встанет и будет орать, что я не прибралась и меня за лень прибить мало. Я потопталась в коридоре, тихонько позаглядывала в двери в поисках своей комнаты, ощутила озноб, вспомнила, что я вся в крови и в рваном платье. Дверь комнаты девочек была приоткрыта, там мелькал еле заметный огонек свечи, я потрясла головой, приходя в себя, и пробежала по коридору до двери.

Серафима уже спала, Дарьюшка сидела на кровати, поджав ножки, Акулина стояла и заплетала косу. Я вошла, поманила ее, жестом показала, что надо задвинуть комод. В темноте выражения лица Акулины я толком не видела, но, как мне показалось, она уже немного пришла в себя.

– Дурная, – проворчала я, кашляя от напряжения – комод был тяжелый, Акулина, дрянь такая, силу не прикладывала, двигать его приходилось в одиночку. – С чего взяла, что Антип мертвый? Пьяный он мертвецки, что есть, то есть… Давай, двигай, одной мне не справиться!

Акулина надула губы и ничего не ответила, даже не пожала плечами. Я решила, что лишний раз не нужно тыкать палкой в этот паршивый улей, и негромко отругала ее за показную слабость. Но дверь мы задвинули, и я кивнула ей на кровати.

– Холодно, – почти простонала я, – вместе ляжем. Одеяла неси.

Холодно, голодно, бесперспективно, что-то ждет еще завтра с утра, думала я, пытаясь устроиться на узенькой жесткой кровати рядом с Дарьюшкой. Акулина легла с Серафимой, потому что на три кровати теперь не хватало одеял, и была соседством с сестрой, как я поняла, не особо довольна, но возражать не стала.

Я вдова, и об этом пока никто не знает – не стоит учитывать Акулину, с ней я разберусь, старуха намного опаснее. Я имею прямую выгоду от смерти Антипа, и остается уповать, что малограмотное следствие запутается и ничего не найдет.

Холодно, голодно и, пожалуй, почти безнадежно. Я слушала ровное дыхание Дарьюшки, невнятный шепоток Серафимы, иногда доносилось хрюканье свинки в сарае и вой ветра, но ни крика, ни тяжелых шагов, ни ругани. Я надеялась, что завтрашний день что-то поправит, и уснула, не до конца понимая, что что-то в моей жизни не задалось.

Старуха вставала раньше петухов, потому что ее гневный вопль я услышала раньше, чем кукареканье.

– Марьяшка! А, ленивая паскуда! Дом с вечеру не убрала!

– Лежи и спи, – шепотом на ушко велела я зашевелившейся Дарьюшке, и не то чтобы я торопилась вылезать из-под теплого одеяла сама. – Никто сюда не придет. Спи.

Старуха продолжала верещать, стучала палкой, Акулина подняла голову от подушки, и ей я тоже приказала спать. Не проснулась одна Серафима, странная, не от мира сего девочка, но, может, так в принципе проще жить – ничего не видя, ничего не слыша, мало что принимая во внимание.

– Я твое платье надену, – пояснила я Акулине в ответ на ее изумленный взгляд, едва я, стащив с себя свою рванину, полезла шарить в шкафу. Моя бесцеремонность ей не понравилась, она скривилась, но ничего не сказала и отвернулась, очевидно, решив, что раз я позволила им всем дрыхнуть, то лучше не лезть на рожон, а то погоню и в сарай, и еще на какие работы.

Не то чтобы я думала о каких-то работах вообще. Старуха доползет до столовой, увидит мертвого сына и…

– Марьяшка! А, висельня! А ну подь сюды!

– Спать! – рявкнула я на заворочавшуюся Серафиму, пытаясь натянуть на себя платье. У меня не было никаких сомнений, что это все чьи-то обноски, отдали люди добрые от сердца девкам-нищенкам, причем, судя по шнуровке спереди, платья принадлежали прислуге… Какая же нужда заставила Марьяну выйти замуж за такую перекатную голь, как Антип?

Что-то маленькое и невесомое свалилось на пол и запрыгало, первой мыслью было отмахнуться, потом я вспомнила про кольцо, которое отдала мне Серафима, не бог весть что, продашь – не разжиреешь, но каждая копейка на счету, и я шлепнулась на колени, внутренне воя: старая карга горло дерет, сейчас наткнется на Антипа, пол ледяной, а я не могу бросить это кольцо, но, к счастью, я нащупала его практически сразу, повертела в пальцах, скрипя зубами от досады. Я опять потеряю кольцо, исхудала так, что оно на пальце не держится. Взгляд упал на бесхозную ленточку, я сдернула ее, продела в кольцо и надела ленту на шею.

– Марьяшка! Да что тебя, подлюку, лупить как козу сидорову? А отлуплю!

Пока я одевалась, жутко замерзла и сбегала вниз, пыхтя на озябшие руки. Старуха все вопила, но без азарта, больше для того, чтобы всех перебудить, и мне это казалось подозрительным. Антип же был мертв, он не мог очнуться, встать и уйти спать? Или мог?..

– Ах, дрянь-то какая! – обрадованно встретила меня старуха. Ради разнообразия она была в некогда белой рубахе и белом же халате, но сейчас черт разберет, что за цвет – все в желтых пятнах, наверное, чай пролила или руки вытирала. Ну да, ну да, старуха подошла ближе, и я еле удержалась, чтобы не зажать нос. – Чегой морду воротишь, а, подлая? В глаза мне смотри, выбесок! А? Я кому сказала – в гла…

Может, она и надеялась начать утро с того, что взгреет меня своей палкой, но я послушалась, взглянула ей в лицо, и старуха захлебнулась. Постояла, сжимая палку, и отступила на пару шагов, вспомнив, наверное, что вчерашняя Марьяша ей не пригрезилась и это лихо лучше повторно не будить.