Проходит три недели. Саркар не приходит и не присылает никаких весточек. Надежда моя гаснет, как фитиль в пустой лампе. Целыми днями я терплю ругань Манны, растущее отчаяние в его глазах. А по ночам мне снится рука Саркара, обнимающая меня за талию, его пахнущее вином дыхание. Скоро у Джавахара будет достаточно денег, чтобы отправить меня обратно в Гуджранвалу.
И вдруг, когда я уже вырвала из сердца острый шип ожидания, появляется Саркар. На этот раз у него другой конь, высокий и рыжевато-коричневый. Скакун высокомерно игнорирует меня, когда я выбегаю им восхититься. У Саркара усталый вид. Он говорит мне, что готовил войска, шестнадцать тысяч человек кавалерии, для визита британцев. Возле Рупара, у реки Сатледж, он встретился с самим генерал-губернатором Бентинком.
Он не извиняется за долгое отсутствие: он же правитель. Мне стоит сказать спасибо за то, что он вообще хоть что-то объяснил – он явно не привык это делать.
Саркар рассказывает, какая огромная масса солдат собралась у Сатледжа, величайшей из наших пяти рек. Как генерал-губернатор неподвижно стоял в своем стеганом шелковом камзоле и смотрел на них.
Осознавал ли иностранец, какое величие прячется в невысокой фигуре моего Саркара? Проявил ли к нему должное уважение? Сомневаюсь.
Когда я спрашиваю, как все прошло, Саркар невесело улыбается.
– Моя армия хальсы[41] выполнила много сложных маневров. Бентинк был достаточно впечатлен и заметил, что спектакль вышел прекрасный.
– Но ведь ваша цель была достигнута, правда? Он увидел, как мы сильны.
Саркар удивленно вскидывает брови.
– Ты первая из женщин, кто это понял. Мои супруги – даже Май Наккайн, самая умная из них, – считают, что я зря трачу деньги, развлекая британцев, просто потому что сам люблю пышные празднества. Но ты увидела мою истинную цель. Теперь британцы хорошенько подумают, прежде чем решатся атаковать наши территории.
– Я рада, что ваша стратегия сработала.
– Пока да. Но союз, на который я надеялся, истинное партнерство, которое может принести нам мир… Британцы этого не хотят. – Он грустно качает головой. – Надо продолжать игру. Завтра Бентинк прибудет в Лахор. Я устрою пир в его честь. Вручу ему много даров. Он тоже ответит мне подарками, хотя их будет куда меньше, потому что британцы скупы. Они пришли в нашу страну как торговцы. Их цель – забрать отсюда все, что смогут. В конце визита Бентинк заявит, что он мой друг на всю жизнь, и это не будет ничего значить.
Я бы что угодно отдала, лишь бы стереть уныние с лица махараджи. Во мне вспыхивает жарким пламенем ненависть к иностранцам.
– У британцев только одна цель: завладеть всем Индостаном. Они не остановятся, пока это не произойдет. Но мой Пенджаб им не достанется – во всяком случае, пока я жив. – Он с усилием выдыхает. – Ладно, довольно разговоров о печальных вещах. – Похлопав коня по шее, Саркар говорит: – Это Дилдаар, он очень храбрый и спокойный. Я хочу тебя на нем прокатить, но можно мне сначала чего-нибудь попить?
К счастью, я сегодня сделала немного ласси, взбив творог с черной солью и толченым кумином, как делают у нас в Гуджранвале. Я приношу кувшин-лоту с пенистой жидкостью, и Саркар выпивает ее всю.
– Ах, я такого ласси не пил с тех пор, как покинул дом матери.
Я не перестаю улыбаться даже после того, как забираюсь в седло, потому что Саркар говорит:
– У тебя хорошо получается. Думаю, ты прирожденная наездница.
Дилдаар скачет очень быстро, но Саркар меня обнимает, и я ничего не боюсь. Мы прыгаем через стену камней. Я громко смеюсь, и Саркар смеется вместе со мной. Когда лучи солнца начинают светить мягче, мы спешиваемся и идем вдоль края скалы.
– Извини, что на этот раз без угощения. Я как-то неожиданно решил приехать.
Я осмеливаюсь сказать:
– Я приготовила сааг и роти. Если вы не против крестьянской еды, я вас накормлю, когда мы вернемся.
– Буду очень рад.
Под нами мчится огромная быстрая река. Я не могу оторвать взгляда от ее бурлящих, завораживающих вод.
– Река называется Рави, – говорит Саркар. – Прекрасная и опасная, как упрямая женщина. А иногда она еще и сводит с ума, как настоящая женщина. Как-то раз я возвращался из военной кампании. Мы уничтожили афганцев после долгой битвы в безводной пустыне. Когда я увидел бурлящие воды Рави, а за ними – стены моего любимого города, мне невтерпеж стало ехать до моста. Я заехал на лошади в воду, хотя солдаты кричали, чтобы я так не делал. Я собирался переплыть реку, но у Рави был другой план. Она закрутила меня и накрыла с головой. Лошадь выплыла, а я чуть не утонул. Чтобы меня вытащить, понадобилось четверо моих кавалеристов-горчарахов. Когда меня довезли до крепости – и выглядел я при этом скорее как мокрая мышь, чем как гордый победитель, – визирь Дхиан Сингх сделал мне строгий выговор, ведь я подверг Пенджаб опасности, пойдя на глупый риск. Даже сейчас я помню, каково было, когда меня крутил и вертел стремительный темный поток, а легкие горели от нехватки воздуха. Хуже, чем сразиться с тысячей вооруженных всадников.
Я судорожно втягиваю воздух. Как же действует на меня этот человек, что я чувствую его боль в собственном теле?
– Но это был бы не такой плохой способ умереть, – задумчиво произносит он. – Лучше так, чем от болезни в своей постели.
Мне требуется все мое мужество, чтобы коснуться его руки.
– Я рада, что вы не умерли. Не только за Пенджаб рада, но и за себя.
У махараджи удивленный вид, но через мгновение он накрывает мою ладонь своей. Он не носит колец, кроме одного-единственного на мизинце, с крошечным красным камнем. Джавахар спрашивал людей и потом рассказал мне, что он и в дурбаре, в парадном зале, одевается очень просто и сидит на обычном стуле-курси, даже когда приходят важные иностранные гости. Трон – это для «Гуру Грантх Сахиб».
– Я тоже рад, – говорит Саркар.
В воздухе повисает напряжение. Кончики его пальцев обжигают меня. Я слегка подаюсь в его сторону.
Он встряхивает головой, будто сбрасывает с нее воду.
– Солнце садится. Пора везти тебя домой.
На обратном пути я сижу в седле сзади, держась крепче, чем надо. Я прижимаюсь щекой к спине повелителя и вдыхаю его запах – пот, вино, металл и сильный яркий аромат, про который он объяснил, что это мускус, его любимые духи. Может быть, ему тоже не хочется, чтобы поездка кончалась, потому что он щелкает языком, чтобы замедлить бег Дилдаара. Когда мы подъезжаем к нашей хижине, ночное небо уже усыпано звездами.
Не успеваю я спросить, есть ли у него время поужинать, как к нам подбегает Манна, источая угодливость.
– Приветствую вас, Саркар. Надеюсь, моя дочь не надоела вам глупой девичьей болтовней. Давай, бети, я помогу тебе слезть.
Я уверяю, что справлюсь, но он тянет меня, пока я не теряю равновесие и не соскальзываю с лошади. Отец хватает меня и шатается, мы оба чуть не падаем.
– Уф, повелитель, вы только посмотрите на эту девочку. Тяжеленькая. Для бедного старого отца вроде меня это слишком. Заберите ее у меня, пожалуйста! Вы сильный человек, джанааб[42], вы справитесь с ее весом.
Он что, подмигнул? Манна подмигивает махарадже Ранджиту Сингху? Где Джавахар? Вот бы он пришел и утащил Манну, пока тот не сказал чего похуже.
– Она крепкой деревенской породы. Сильная и энергичная, если вы меня понимаете. И девственница. Она поможет вам надолго сохранить молодость.
Мне хочется зарыться в землю. О Вахе Гуру, теперь Саркар решит, что мы вместе это планировали. Что я пыталась его соблазнить. Я бросаюсь прочь; все тело свело от унижения, ночь у меня перед глазами расплывается от слез. Он больше никогда не захочет меня видеть.
Меня останавливает голос Саркара, резкий, словно кнут.
– У тебя что, совсем нет стыда, Манна, если ты говоришь о своей дочери так, будто она танцовщица с базара?
Должно быть, повелитель жестом отослал Манну, потому что тот пристыженно уходит в дом. Я направляюсь было за ним, но Саркар зовет меня по имени.
Я не в силах на него смотреть – ведь теперь все испорчено. Но он правитель, надо повиноваться.
Он наклоняется и утирает мне слезы большим пальцем. Его прикосновение такое мягкое. Почему я начинаю плакать еще сильнее? Прав Манна: я глупая коза.
– Тсс, забудь про отца. Завтра во дворце пир. Помнишь, в честь Бентинка? Хочешь прийти? Мы не сможем быть рядом, тебе придется сидеть с другими женщинами. Но ты увидишь много красивого.
У меня так колотится сердце, что наверняка ему тоже слышно. Я, дочь дрессировщика собак, – на пиру у правителя? Неужели это возможно, тем более после вопиющей бестактности Манны? Я умудряюсь кивнуть.
Но тут еще одна проблема: как сказать правителю, что мне нечего надеть?
Он улыбается. Борода у него сверкает, в лунном свете она похожа на нити паутины.
– Я скажу Гуддан, самой доброй из моих супруг. Она найдет тебе подходящий наряд.
Откуда он знает все мои мысли? Прежде чем совсем потерять мужество, я прижимаюсь губами к его руке.
На мгновение он умолкает, потом говорит:
– Иди в дом, Джиндан. И будь осторожна. Иногда ночью выползают скорпионы, даже внутри крепости.
Он стоит, неподвижный в лунном свете, как мраморная статуя, и ждет, пока я не закрою дверь.
Весь день я стою у окна и смотрю на дорогу, так что у меня уже ноги болят. Я поскорее закончила уборку и готовку, упросила Джавахара в обед купить мне мякоть мыльных орешков ритхи, чтобы вымыть голову, и теперь чувствую себя полной дурой.
Прошлой ночью, как Манна уснул, я поделилась своими чувствами с Джавахаром, и он спросил:
– Ты согласилась ради Манны?
– Я знаю, что это глупо, но я влюбилась.
Джавахар нахмурился:
– Осторожнее, сестра. Помни, кто он, а кто ты.
Когда тени в нашем проулке становятся длиннее, я падаю на пол – он всегда грязный, сколько ни подметай. Мой розовый камиз испорчен, но какая разница? Как я могла подумать, что пойду на пир? Как могла решить, будто что-то значу для Саркара, кроме развлечения? Я злюсь на себя, что мне хватило глупости поцеловать ему руку.
В дверь стучат, и я вздрагиваю. Что, уже вернулся Манна? У меня нет сил с ним общаться.
Но нет, это дородная женщина в дорогой, но не слишком изысканной одежде. Похоже, служанка какой-то важной особы. Она оглядывает меня, поджав губы, потом достает и протягивает мне паранджу из прекрасного черного шелка.
Я надеваю ее. Сквозь темную сетку мир становится расплывчатым. Я иду за служанкой через ворота с колоннами, сквозь лабиринты садов, пока мы не приходим в прохладный мраморный зал, где пахнет незнакомыми цветами.
Молодая женщина с прекрасными карими глазами поднимает мое покрывало.
– Добро пожаловать. Я Гуддан.
Рани Гуддан – самая добрая женщина на свете. Она наряжает меня в шелковую юбку-лехенгу темно-бордового цвета, которая развевается вокруг моих ног.
– Посмотри-ка, как она тебе подходит! – говорит она с довольным видом. Сама рани одета в небесно-голубой наряд гагра-чоли, расшитый бриллиантами. Губы у нее сияют, блестящие волосы заплетены в косу, которая падает ниже бедер. Ее окружает облако сладкого аромата, будто она пери с небес. Ее служанки помогают мне надеть курту того же бордового цвета, расшитую камнями, с глубоким вырезом, который заставляет меня покраснеть от смущения. Потом мне вплетают в волосы драгоценные камни, натирают лицо ароматной пастой, подводят глаза сурьмой. Гуддан достает из своей шкатулки с драгоценностями серьги, браслеты, двойную цепь. Служанка подносит зеркало. Не могу поверить, что изящная женщина в отражении – это я.
– А если я что-то потеряю? – произношу я заплетающимся языком.
– Лучше не теряй, а то пожалеешь, – резко отвечает Адити, женщина, которая привела меня сюда. Она главная прислужница Гуддан, приехала с ней в Лахор из Кангры и готова защищать свою принцессу ото всех на свете. Гуддан царского рода. К собственному отчаянию, я выясняю, что все жены у Саркара высокородные.
Гуддан похлопывает меня по руке:
– Я знаю, ты будешь осторожна.
Служанки накидывают на нас прозрачные покрывала, так что лица скрывает золотой блеск.
– Нам пора, – говорит Гуддан, – а то все лучшие места в женской части займут. Нам и так придется сидеть в задних рядах. Передние ряды предназначены для рани из самых влиятельных семей и для тех, кто сейчас делит постель с правителем. Я не из тех и не из других. – Она лукаво улыбается. – Тебе придется вытягивать шею, чтобы что-то увидеть. Хорошо, что ты такая высокая. Но берегись: все умрут от любопытства, когда тебя увидят. Наложницы промолчат, а вот рани непременно зададут множество вопросов. Ты просто застенчиво улыбайся. Саркар не хочет, чтобы люди знали, кто ты. Я сама буду говорить за тебя.
Диван-и-Хас – огромное строение. Мраморные колонны соединены арками, мозаичный пол сверкает. Внутри музыканты настраивают инструменты, готовясь к вечернему пиру. Мы минуем их и выходим на широкую веранду, устланную коврами. Передняя стена представляет собой элегантные резные фризы, сквозь которые женщины Саркара могут наблюдать за происходящим, но их самих никто не видит. Охрана у входа, вытянувшаяся по стойке смирно, состоит сплошь из женщин, и большими веерами возле влажных плотных портьер тоже машут женщины. Изнутри слышны шепот и хихиканье, позвякивание ручных и ножных браслетов. Но когда я вхожу следом за Гуддан, все умолкают. Я чувствую колючие взоры женщин. Каждая думает: кто она? важная ли особа? соперница ли?
– Моя кузина Джайя, приехала в гости, – объявляет Гуддан невозмутимым голосом.
Настоящий пир начнется позже, а пока служанки разносят подносы с охлажденным соком и тарелки с орехами и изюмом. Первыми их предлагают даме в переднем ряду, которая окружена свитой подхалимов. Наряд ее великолепен, весь в золоте и жемчуге, но сама она красотой не отличается и не пытается ничего с этим сделать. Она уверенно демонстрирует всем свои морщины и седовласую голову, увенчанную большой диадемой.
– Май Наккайн, – шепчет Гуддан. – Старшая жена, мать наследника Кхарака. Ее клан был важным союзником Саркара и помог ему прийти к власти, когда он еще не был махараджей. Правитель никогда об этом не забывает.
Я запоминаю все, что узнаю о Саркаре, и это тоже: он не забывает друзей. Интересно, а врагов он помнит так же хорошо?
Дальше служанки приносят угощение красавице, наряженной обманчиво просто – в серебристо-белый камиз. Даже я понимаю, что мягкий светящийся материал, облегающий ее фигуру, стоит больших денег. Украшение на ней только одно: большая бриллиантовая тиара. Она сидит поодаль от других жен и ничего не говорит, только временами отпивает вино из кубка.
– Это Гуль Бахар Бегум, – шепчет Гуддан. – У нее свой хавели в городе, а на пиры она приходит, только если планируются танцы. Наряды у нее всегда сочетаются с одеждой Саркара. Когда-то она была лучшей в городе танцовщицей, и повелитель влюбился в нее, когда увидел ее выступление. Он проводил с ней целые дни и ночи и приказал ей танцевать только для него. Они вместе катались на слонах и праздновали холи[43] на рыночной площади. Из любви к Саркару люди относились к этому снисходительно, да и привыкли они уже к его увлечениям.
Голова у меня идет кругом: я не представляла, что у Саркара столько женщин. И все они или красавицы, или высокородные особы с огромным приданым. Зачем ему дочь дрессировщика собак?
У меня только одна надежда.
– И часто он так увлекается?
Гуддан смеется:
– О да. Ты не слышала про куртизанку Моран? Говорят, она самая красивая женщина в Северо-Западном Индостане. Вскоре после того, как Саркар стал правителем, он сильно в нее влюбился. Когда он заявил, что хочет жениться, его родственники и советники были потрясены и рассержены: она не только низкородная и зарабатывает себе на жизнь сомнительным занятием, но еще и мусульманка. Даже главная опора повелителя, теща Сада Каур, его ругала. Но наш Саркар не отступил. На поле боя он очень умен, а вот с женщинами поддается эмоциям. Он женился на Моран, несмотря на все советы этого не делать, и ему было неважно, кого он таким образом разозлит. После свадьбы он пошел к хальсе в Золотой храм, склонил голову и попросил, чтобы его наказали сотней ударов кнутом за непослушание.
Я представляю, как кнут опускается на спину Саркара, и меня передергивает.
– И как, его наказали?
– Нет, – улыбается Гуддан. – Когда община увидела его смирение, то сразу смягчилась. И потом, люди знают, что он единственная надежда Пенджаба, лев, не подпускающий к нему волков. И кто знает, может, даже хальсу тронула его любовь. С Гуль Бахар Саркар повел себя мудрее, к тому же тогда он уже был более могущественным. Он заранее сходил в Золотой храм и получил разрешение на ней жениться.
– А Моран сегодня здесь?
– Нет. Несколько лет они жили хорошо, но потом, бог весть почему, он изгнал ее в форт Патанкот. Наш махараджа может быть безжалостным, когда захочет. Там она, бедняга, и живет до сих пор.
Новость о суровости Саркара меня потрясает – с этой его стороной я раньше не сталкивалась.
Гуддан продолжает:
– Такова ненадежная милость правителей. Он ведь так любил Моран. Вскоре после брака Саркар выпустил в ее честь монету с изображением павлина, настолько он был без ума от красавицы. Он такого даже в свою честь не делал: к коронации выпустил монету с лицом гуру Нанака – сказал, что только тот заслуживает подобного восхваления.
Я говорю Гуддан, что такое смирение впечатляет. Она кивает.
– До Саркара правителей волновала только собственная слава, и я боюсь, что после него будет то же самое… – Гуддан резко замолкает, и я замечаю, что вокруг нас воцарилась тишина.
– Чего ты боишься, Гуддан, дорогая? – уточняет Май Наккайн, поворачиваясь к нам. В ее глазах блестит сталь. Я вспоминаю, что следующим правителем Пенджаба будет ее сын.
– Ничего, Май, – отвечает Гуддан исключительно вежливо. – Чего можно бояться в царстве нашего великого Саркара?
Май Наккайн тем временем рассматривает меня, прищурившись.
– А ты совсем не похожа на нашу Гуддан, девочка. У тебя кожа светлее и нос острее. С какой стороны ты ей кузина?
Сердце у меня отчаянно колотится. Я склоняю голову, изображая застенчивость.
– Со стороны матери, дочь моей двоюродной тетки, – говорит Гуддан. – Она в отца.
– А ты из каких мест в Кангре? – спрашивает меня одна из спутниц Май Наккайн. – Я там много лет прожила.
О проекте
О подписке
Другие проекты