Гуддан открывает рот, но Май Наккайн ее останавливает:

– Она что, глухонемая? Пусть сама скажет.

Все поворачиваются ко мне. Заметно ли, что я взмокла? Я ничего не знаю о Кангре, кроме того, что этот край славен яблоками.

Но тут у входа в Диван-и-Хас начинается суматоха.

– Смотрите, – с облегчением говорит Гуддан, – вон идет наш Саркар.

* * *

Несмотря на толпу, я еще издали его замечаю. Он меньше ростом, чем рослые охранники, и одет очень просто – в абсолютно белые тюрбан и тунику, а поверх золотистый жакет. И все равно он излучает силу и мощь. На нем длинное жемчужное ожерелье и нарукавная повязка, которая под лучами освещающих зал факелов вспыхивает, словно огнем. Знаменитый Кохинур! Рядом с такой элегантностью яркая одежда сопровождающих махараджу придворных кажется вульгарной и броской.

Ближе всего из спутников к нему человек, одетый так же просто. В основном он кивает, когда Саркар говорит, но иногда начинает говорить сам, и тогда уже Саркар слушает.

– Это Факир Азизуддин, – шепчет Гуддан. – Ближайший наперсник и советник повелителя. Саркар ему больше всех доверяет.

Я удивлена.

– Больше, чем сикхским вождям?

– Саркара не волнует, какой кто религии. Его интересуют только способности человека и его преданность делу.

– Я думала, что Дхиан Сингх его любимый министр.

– Дхиан фаворит, конечно. Но Азизуддин особенный, потому что ему ничего не нужно от Саркара. Он отказывается от титулов, даров, земель… Живет просто, как полагается факиру, и правителя это восхищает.

Я с растущим интересом наблюдаю за Азизуддином. Как необычно ничего не хотеть! Не могу себе такого представить. Но запомню: Саркар больше всего доверяет тем, кто ничего от него не хочет. Я смотрю, как он дружелюбно касается руки Факира.

Может, таких махараджа и любит больше.

Саркар занимает свое место, и трубачи играют бодрую мелодию. Когда подходят придворные, повелитель говорит с каждым, смеется или хлопает по плечу. Невозможно не любить такого человека, даже если знаешь, что он одним-единственным словом может лишить тебя жизни.

Тут объявляют имя лаат-сахиба, Бентинка, – наверное, он ждал в пристройке. Иностранец входит в зал вместе со своими спутниками. Они странно выглядят: в плотных бархатных камзолах, а на горле туго завязаны галстуки. Я вытягиваю шею, чтобы лучше их разглядеть. Судя по словам Саркара, он считает британцев опасными и не заслуживающими доверия, но по его поведению об этом не догадаться: махараджа любезно встает, чтобы поприветствовать англичанина, хотя и так ясно, кто главный в этом дурбаре. Затем Саркар усаживает Бентинка рядом с собой. По его знаку подбегают новые носильщики вееров и начинают обмахивать генерал-губернатора. Приносят охлажденные напитки, вино в высоких серебряных ведерках со льдом, множество тарелок с едой. До меня долетает волна запахов мяса и плова, кебабов и бринджал бхарта^[44]. Очень хочется есть. Я так волновалась с утра, что ничего не ела. Однако Бентинк отмахивается от большинства блюд, и мне обидно за Саркара: британцы не заслуживают его гостеприимства. Если появится шанс, обязательно скажу ему об этом.

Музыка становится громче. Танцовщицы кружатся и прыгают, в ночи разносится звон колокольчиков на их ножных браслетах. Гуль Бахар голодным взглядом смотрит на то, как женщины крутятся и вертятся, как их длинные косы летят по воздуху. Когда прислужницы предлагают ей еще вина, она резко отсылает их прочь. Я вижу, как губы бывшей танцовщицы шевелятся в такт словам песен: она знает их все. Неужели Гуль Бахар скучает по своей прежней жизни?

Разве та, кому повезло выйти замуж за Саркара, может хотеть чего-то еще?

Женщинам подают еду в порядке их важности. Май Наккайн первая. Гуддан уступает в ранге нескольким другим супругам, так что проходит некоторое время, прежде чем еду приносят и ей. Служанка направляется прочь.

– Погоди! – восклицает Гуддан. – А как же моя кузина?

Женщина извиняется и кланяется.

– Мне дали указания. Ее следует обслужить только после того, как поедят наложницы.

– Почему? – сердито спрашивает Гуддан. – Кто так решил?

Женщина опускает взгляд.

– Прошу прощения, рани. Я просто выполняю приказания.

– Ничего страшного, – шепчу я Гуддан. Не хочу, чтобы у нее были проблемы из-за меня.

– Ну ладно, – говорит она прислужнице. – Принеси мне еще курмы^[45] и плова. И побольше паратх. Еще бринджала и мяса. И наполни мне миску кхиром^[46] до самого верха. Да-да, неси всё подряд! – Она поворачивается ко мне, и глаза у нее мечут молнии. – Сегодня мы будем есть из одной миски, сестра, как в детстве.

Вот что еще мне стоит запомнить: как умно Гуддан обошла Май – ясно же, что оскорбление задумала старшая рани. Я негромко благодарю свою покровительницу и тщательно копирую ее движения, не желая давать Май шанс отпустить презрительное замечание. Я ем мясо маленькими кусочками и осторожно набираю рис, чтобы на мою чудесную юбку ничего не упало. Но я так напряжена, что на вкус еда напоминает пепел.

* * *

Музыка в Диван-и-Хас становится все громче. Вбегают танцовщицы с кривыми саблями и изображают битву, прыгая и крутясь так быстро, что фигуры кажутся пятнами шелка, разрубленными молниями. Зрители кричат от восторга. Генерал-губернатор смотрит, не отводя взгляда. Кажется, даже луна затаила дыхание.

Потом все заканчивается, и Саркар протягивает девушкам мешочки. Гуддан шепотом объясняет, что там золотая пыль. Я вижу, как плясуньи изумленно радуются, кланяясь ему. Гуддан говорит, что женщинам придется ждать, пока не уйдут махараджа и его гости. Надеюсь, они задержатся: не хочу, чтобы этот волшебный вечер заканчивался.

Кто-то говорит:

– Ну так расскажи нам, девушка, прежде чем Гуддан тебя утащит, из какой ты части Кангры?

Это та же женщина, что и раньше. Рядом с ней Май Наккайн опирается на самую большую атласную подушку и наблюдает за мной. Губы у нее ярко-красные – она жует листья бетеля. Я потрясена. Сикхам бетель запрещен, но при дворе явно другие правила.

Когда Гуддан пытается вмешаться, Май взглядом заставляет ее замолчать.

Я опускаю голову, изображая застенчивость, но женщина настаивает.

– Онемела, значит? Рани-сахиба^[47], я не верю, что эта девушка из Кангры и что она вообще родственница Гуддан.

– Гуддан, дорогая, неужели так и есть? – спрашивает Май. – Ты действительно мне соврала? Я весь вечер наблюдала, как вы перешептываетесь и строите планы. Ты привела эту девушку сюда, нарядила в свой костюм – да, я его узнала – и надеешься, что Саркар заметит новенькую и заинтересуется? Что он будет благодарен за красивую девственницу. Это тебе родители посоветовали?

Я в ужасе. Все обвинения отвратительны сами по себе, но страшнее всего бросить тень на семью Гуддан. В Гуджранвале мужчины после таких слов тянулись за ножом, а женщины выдирали друг другу волосы. Гуддан краснеет от унижения, но молчит. Она твердо намерена сохранить мой секрет.

Мне бы тоже помолчать, но гнев вздымается во мне, будто кобра.

– Я здесь по приглашению Саркара, – говорю я. Мой голос прекрасно слышен: собравшиеся от удивления замолчали. – Если вам так интересно, спросили бы его самого, вместо того чтобы ругать рани Гуддан, которая просто исполняет просьбу повелителя!

Гуддан ахает от ужаса.

Май выпрямляется.

– Ты смеешь говорить со мной в таком тоне? Да ты кто вообще такая? По приглашению Саркара, ну надо же. – Она хлопает в ладоши, подзывая прислужниц. – Скажите стражницам зенаны вышвырнуть эту лживую шлюху из крепости и убедиться, что она не вернется. Хотя после ночи на улицах Лахора от нее, конечно, мало что останется.

На мольбы Гуддан старуха не обращает внимания.

Через мгновение входят мускулистые женщины в солдатской форме – сплошная кожа и заклепки. Их суровая предводительница пытается меня схватить, но я часто убегала от злых фермеров в Гуджранвале и кое-что умею. От всего отряда мне не скрыться, но я могу усложнить преследователям задачу. Я бегу в глубь веранды, где сбились в кучку потрясенные наложницы, но одна из них ставит мне подножку. Две стражницы тащат меня к Май.

– Отпустите ее! – кричит Гуддан. – Она и правда гостья Саркара!

– А я Нур Джахан! – фыркает Май Наккайн и бьет меня по лицу так, что голова откидывается назад. Щека горит – наверное, старуха рассекла ее камнем из кольца. – В женскую тюрьму ее, Бхаго, – велит она главной стражнице. – Выбей из нее правду! – Бхаго с силой сжимает мою руку – наверняка останется синяк. Она тащит меня прочь, но я продолжаю вырываться и проклинать ее. Меня не заботит, какая кошмарная судьба ждет меня и мою семью, если Май узнает, кто я. Я думаю только об одном: она не увидит моих слез. Не доставлю ей такого удовольствия!

Стражницы тащат меня к выходу. Я чувствую холодный ночной воздух. Бхаго отвешивает мне такой подзатыльник, что в ушах звенит.

– Ну погоди, пока мы тебя в кэдхану^[48] не засунем, – шипит она. – Больше тебе солнечного света не видать.

Закрываю глаза. Я проиграла.

Вдруг суматоха успокаивается, все вокруг замолкают. Я открываю глаза и вижу, что стражницы упали на колени. Передо мной стоит белая фигура, у которой на рукаве сияет огромный бриллиант. За мной супруги правителя, включая Май Наккайн, вскакивают, склонив головы и сложив ладони. Я поспешно делаю то же самое.

– Что здесь происходит? – спрашивает Саркар. Голос у него негромкий, но явно недовольный.

Храбрости заговорить хватает только Май:

– Мы обнаружили постороннюю, повелитель. Я как раз отдавала указания ее вышвырнуть. Думаю, шпионка. Не хотела отвечать на наши вопросы.

– Эта женщина – моя гостья, и Гуддан наверняка вам об этом сказала, – холодно произносит Саркар. – Как вы смеете так с ней обращаться!

Май опускает взгляд. Стражницы исчезают. Я с благодарностью смотрю на Саркара. Он нахмурился, на лице виден гнев, но ссадины у меня на щеке он касается очень мягко.

– Прошу прощения за то, как с тобой обращались в моем доме.

– Это ничего не значит, мой Саркар, – говорю я, – в сравнении с чудесами сегодняшнего прекрасного вечера.

Он улыбается.

– Тебе понравился твой первый придворный мехфил^[49]?

– Я запомню его навсегда.

Моя речь звучит как-то слишком провинциально по сравнению с изысканным выговором Гуддан и Май, и я смущенно опускаю взгляд на вышитые туфли махараджи.

Он поправляет на мне дупатту, которая сбилась, когда я вырывалась. Его прикосновение заставляет меня дрожать.

– Этот цвет тебе идет. Надеюсь, ты будешь часто его носить.

Я не знаю, как отвечать, и опускаю голову в низком поклоне. Когда я снова выпрямляюсь, Саркар уже двинулся дальше. Он вежливо приветствует свой гарем, будто и не гневался всего минуту назад. Расспрашивает Май о здоровье, интересуется мнением Гуль Бахар о танцовщицах и благодарит Гуддан за помощь. Со мной он больше не разговаривает. Да и не надо – он меня уже спас.

Как только Саркар уходит, жены начинают увлеченно перешептываться. Кажется, им втайне приятно, что Май оказалась в неловком положении.

Старшая жена важно шествует прочь, покачивая бедрами, со своей свитой, не обращая на нас внимания. Она, наверное, в ярости, но по лицу и не скажешь. Не могу не признать, что она воплощение царственности.

* * *

В хавели Гуддан я натягиваю свой шальвар-камиз. Дешевый хлопок царапает кожу – как же быстро привыкаешь к роскоши!

К моему изумлению, Гуддан велит Адити завернуть для меня бордовый костюм с лехенгой. Я протестую, но она говорит:

– Нет, возьми. Саркару ты в нем понравилась. Он нас сегодня удивил: я еще никогда не видела, чтобы он после мехфила приходил к женщинам. Но слава богу, что в этот раз пришел! – Она замечает мой смущенный румянец. – Не стоит слишком многого ждать от его комплиментов. Иногда повелитель ведет себя импульсивно. – Похоже, она желает мне добра. Гуддан добавляет: – И помни, по возможности не стоит сражаться с врагом открыто. Пусть думает, что победил, а ты потом нанесешь удар в неожиданный момент.

Совет хороший, но для меня он, пожалуй, запоздал. Вряд ли Май забудет свое унижение или простит меня за него.