Глава III. Игры

Мистер Хоум гостил два дня. Из дома он не выходил: либо молча сидел у камина, либо беседовал с миссис Бреттон; разговор как нельзя лучше соответствовал его мрачному настроению: деликатный, без сентиментальности, но не лишенный дружелюбия, и даже с намеком на материнское участие, который позволяла их ощутимая разница в возрасте.

Полина, разом осчастливленная, тихо занималась рукоделием, не теряя при этом бдительности. Отец часто брал ее к себе на колени, и она сидела там до тех пор, пока ей не начинало казаться, что он устал. В такие моменты она обращалась к нему:

– Поставь меня, папа. Тебе пора отдохнуть.

И тогда эта тяжкая ноша опускалась на ковер или скамеечку у ног отца, она доставала белый ящичек и окропленный алым носовой платок. Очевидно, платок предназначался в подарок папе, и следовало закончить работу до его отъезда, поэтому девочка шила не покладая рук – за полчаса ей удалось сделать почти две дюжины стежков.

Теперь, после возвращения в родное гнездо Грэма, вечера (днем он учился в школе) отличались особой оживленностью, чему во многом способствовали сцены, разыгрываемые Грэмом и мисс Полиной.

Холодная надменность стала откликом девочки на его недостойную выходку в день приезда. Когда он обращался к ней, она обычно говорила: «Вы меня отвлекаете, я размышляю». На просьбу поведать, чем же занят ее ум, следовал ответ: «Разным».

Грэм, не оставляя попыток ее подманить, открывал ящик стола и доставал всякие богатства: печати, цветные бруски сургуча, перьевые ручки и целую коллекцию гравюр – среди них попадались и ярко раскрашенные. Его усердные старания нельзя было назвать бесплодными: девочка то и дело отрывалась от работы и украдкой поглядывала на стол, пестрящий от разложенных картинок. Однажды на пол слетела гравюра, на которой мальчик играл со спаниелем.

– Какой милый песик! – восхитилась она.

С чопорной миной Грэм пропустил ее слова мимо ушей. Немного погодя она выскользнула из своего угла и подошла к столу, чтобы получше рассмотреть это чудо. Уж слишком ее манили большие глаза и длинные уши собачки, нарядный костюмчик и перья на шляпе мальчика.

– Очень красиво! – одобрила девочка.

– Что ж, возьми ее себе, – сказал Грэм.

Она заколебалась. Как бы сильно ей ни хотелось завладеть картинкой, принять подарок – означало поступиться честью. Ни за что. Она положила гравюру на место и отвернулась.

– Значит, ты ее не возьмешь, Полли?

– Пожалуй, откажусь. Спасибо.

– Рассказать, что я сделаю с картинкой, раз она тебе не нужна?

Девочка повернула голову в его сторону.

– Разрежу на полоски и буду зажигать ими свечи.

– Нет!

– Так и будет.

– Пожалуйста, не надо.

Ее мольба еще пуще раззадорила Грэма, он достал ножницы из корзины с рукоделием матери.

– Смотри! – сказал он, зловеще клацнув ножницами. – Прямо через голову Файдо и к носику Гарри.

– Нет! Нет! Нет!

– Тогда подойди ко мне. И поторопись, а не то…

Чуть помедлив, девочка подошла к нему.

– Ну что, возьмешь?

– Да, пожалуйста.

– Но я хочу кое-что взамен.

– Что?

– Один поцелуй.

– Сначала отдайте мне картинку.

На лице Полли мелькнуло плутовское выражение. Грэм отдал ей гравюру. Она тут же сделала ноги от своего кредитора, метнувшись к отцу и найдя убежище у него на коленях. Скорчив гневную гримасу, Грэм двинулся за ней. Девочка зарылась носом в жилет мистера Хоума.

– Папа, папа, отошли его прочь!

– Никто меня отсылать не будет, – возразил ее преследователь.

Все еще пряча лицо на груди отца, она вытянула руку, чтобы прогнать Грэма.

– Что ж, тогда я поцелую ручку.

Однако ее ладонь вдруг сомкнулась в кулачок и наградила его скромной платой, вовсе не похожей на поцелуй.

Грэм, ничуть не уступая в коварстве своей юной товарке по играм, изобразил глубокое расстройство и отступил. Он бросился на диван и, опустив голову на подушку, улегся с видом тяжелобольного. Немного погодя, обеспокоенная его молчанием, Полли покосилась на Грэма. Тот лежал, закрыв лицо руками. Она повернулась и долго смотрела на своего врага с растущей тревогой. Грэм застонал.

– Папа, что происходит? – зашептала она.

– Лучше спроси его сама, Полли.

– Он ранен?

Комнату огласил еще один стон.

– Кряхтит так, будто ему совсем худо, – ответил мистер Хоум.

– Матушка, – слабо позвал Грэм. – Думаю, пора посылать за доктором. Ах, мой бедный глаз!

В гостиной снова повисло молчание, лишь прерываемое вздохами Грэма.

– А если я ослепну?.. – предположил мученик.

Его карательница была не в силах вынести этой страшной мысли. Она мигом оказалась рядом.

– Дайте посмотреть! Я не хотела бить в глаз, только в губы, и не думала, что смогу ударить настолько сильно.

Ответом послужила тишина. Черты девочки дрогнули.

– Проштите меня, проштите!

От нахлынувших чувств она совсем сникла и расплакалась.

– Он же просто дурачится, птичка моя! – воскликнул мистер Хоум.

И тут Грэм опять схватил и поднял Полли вверх, а она принялась дергать его за волосы и распекать на все лады:

– Самый противный, гадкий, несносный врун на всем белом свете!

Утром, перед отъездом, мистер Хоум уединился с дочерью в нише у окна, чтобы поговорить; я услышала часть их беседы.

– Папа, может, я соберу вещи и поеду с тобой? – донесся ее серьезный шепот.

Он покачал головой.

– Тебе будет со мной трудно?

– Да, Полли.

– Потому что я маленькая?

– Маленькая и хрупкая. А путешествовать могут только взрослые сильные люди. Не грусти, малышка, мне больно на это смотреть. Папа скоро вернется к своей Полли.

– Конечно, конечно, я не грущу, ничуть.

– Полли ведь не хочет огорчать папу, правда?

– Совсем не хочет.

– Тогда Полли должна быть веселой: не плакать при прощании и потом не тосковать. Пусть живет мыслью о встрече, а пока постарается быть радостной. У нее получится?

– Она попробует.

– Я знаю, она справится. Что ж, пора прощаться. Время ехать.

– Уже? Прямо сейчас?

– Прямо сейчас.

Девочка сжала дрожащие губы. Ее отец всхлипнул, но она, как я заметила, сдержалась. Поставив ее на пол, мистер Хоум пожал руки всем остальным и ушел.

Когда за ним закрылась дверь, она упала на колени с тихим протяжным возгласом: «Папа!», похожим на «Боже мой! Почему Ты меня оставил?»^[2]

Полагаю, следующие несколько минут она пребывала в агонии. За тот краткий миг, что длилась ее юная жизнь, она испытала чувства, которые не всегда выпадают на долю других; такова была натура Полли, к тому же ей предстояло столкнуться еще со множеством подобных переживаний. Никто не сказал ни слова. Миссис Бреттон утирала редкие слезинки. Грэм, занятый письмом, оторвал глаза от бумаги и смотрел на Полли. Я, Люси Сноу, сохраняла невозмутимость.

Девочка, которую решили оставить в покое, занялась тем, что никто другой за нее сделать не смог бы, – она боролась с невыносимой тоской, и через некоторое время ей удалось ее подавить. Ни в тот день, ни на следующий она не принимала утешения ни от кого из нас, но потом смягчилась.

На третий вечер после отъезда мистера Хоума, когда девочка сидела на полу, тихая и поникшая, в комнату вошел Грэм и, не говоря ни слова, осторожно взял ее на руки. Она не противилась; наоборот, приникла к нему, будто в изнеможении. Когда он сел, девочка положила голову ему на плечо и спустя несколько минут уже спала. Я совсем не удивилась, когда на следующее утро ее первым вопросом было: «Где мистер Грэм?»

Именно в тот день Грэм не присоединился к нам за завтраком, он хотел закончить несколько письменных заданий перед школой и попросил мать послать ему чай прямо в кабинет. Полли вызвалась помочь: ей требовалось найти себе занятие, позаботиться о ком-нибудь. Несмотря на суетливость, она была осторожной, поэтому ей доверили чашку. Кабинет находился напротив столовой, и я могла видеть, как Полли туда идет.

– Чем вы занимаетесь? – спросила она, встав на пороге.

– Пишу, – ответил Грэм.

– А почему вы… ты не идешь завтракать с мамой?

– Слишком занят.

– А ты хочешь есть?

– Конечно.

– Вот, возьми, – сказала Полли, поставила чашку на ковер, будто тюремщик, который передает кувшин с водой узнику через решетку, и ушла. Но тут же вернулась: – А кроме чая будешь что-нибудь?

– Я проголодался. Принеси чего-нибудь вкусного, добрая хозяюшка.

Девочка подошла к миссис Бреттон:

– Мэм, пошлите своему сыну чего-нибудь вкусного, пожалуйста.

– Выбери сама, Полли. Чем угостим моего сына?

Она набрала понемногу самых лучших кушаний и чуть погодя вновь вернулась, чтобы тихонько попросить апельсиновый джем, которого не было на столе. Снабдив ее розеткой (этим двоим миссис Бреттон не отказывала ни в чем), мы вскоре услышали, как Грэм рассыпается в похвалах и обещает сделать ее своей экономкой, когда обзаведется собственным домом, а если она еще и проявит кулинарный талант – то кухаркой. Полли больше к нам не возвращалась, поэтому я пошла за ней и увидела их с Грэмом, завтракающими tête-à-tête: она стояла рядом с его креслом и угощалась всем, кроме джема, чтобы, как я полагаю, Грэм не подумал, что она потрудилась добыть это лакомство для себя. Она нередко демонстрировала особую внимательность к мелочам и особую чуткость.

Так зародилось их приятельство, которое не угасло вскоре, а, наоборот, показало, что время и обстоятельства лишь укрепляли, а не ослабляли его. Пусть они не совпадали ни по возрасту, ни по полу, ни по интересам – ни в чем, но они всегда находили темы для разговора. Я заметила, что подлинный характер маленькой Полины раскрывается только с юным Бреттоном. Освоившись и привыкнув к дому, она все так же оставалась кроткой с миссис Бреттон и целыми днями сидела на скамеечке у ее ног, делала уроки, шила или рисовала грифелем на дощечке. Ни разу не вспыхнула в ней искра самобытности и не мелькнула причуда ее натуры, поэтому я перестала наблюдать за ней в той обстановке: ничего интересного подсмотреть я не могла. Зато по вечерам, стоило Грэму постучать в дверь, девочка мигом преображалась и выскакивала на лестницу. Вместо приветствия она обычно встречала его упреком или угрозой.

– Ты не вытер ноги о коврик. Я все расскажу твоей маме.

– Ах ты маленькая проныра! Ты здесь?

– Да, и ты меня не достанешь – я высоко забралась, – говорила она, выглядывая между балясин (перила все еще были слишком высоки для ее роста).

– Полли!

– Мой милый мальчик! (Одно из прозвищ, которое она позаимствовала, подражая его матери.)

– Сейчас в обморок свалюсь от усталости, – заявлял Грэм, прислоняясь к стене с крайне утомленным видом. – Доктор Дигби (директор) совсем меня загонял. Спустись и помоги отнести книги.

– Как бы не так! Не сочиняй!

– Что ты, Полли, я говорю чистую правду. Я едва на ногах стою. Подойди сюда.

– Ты похож на кошку: смотришь, смотришь, а сам только и ждешь, чтобы прыгнуть.

– Прыгнуть? Ничего подобного, у меня сил не хватит. Спускайся.

– Может, и спущусь – только пообещай не хватать меня, не подбрасывать вверх и не кружить по комнате.

– Да я и не смог бы! – тяжело вздыхал он и опускался в кресло.

– Тогда положи книги на первую ступеньку и отойди на три ярда.

После она осторожно сходила вниз, не сводя глаз с изнеможденного Грэма. Разумеется, едва Полли достигала подножия лестницы, он вдруг чувствовал внезапный прилив сил, и начиналась шумная возня. Иногда девочка сердилась, а иногда прощала его дурачества, и тогда мы слышали, как она ведет его наверх:

– Ну что, мой милый мальчик, пора пить чай. Уверена, ты проголодался.

Особенно забавно выходило, когда она садилась подле обедающего Грэма. В его отсутствие она была довольно скучной, но рядом с ним принималась без остановки хлопотать и суетиться. Я часто желала, чтобы она взяла себя в руки и успокоилась, но увы – она целиком посвящала себя Грэму: кто-то ведь должен был обхаживать его за столом и заботиться; в ее глазах он представал важнее турецкого султана. Она подносила ему разные блюда, и когда перед ним уже стояло все, чего он только мог пожелать, находила себе новое задание.

– Мэм, – шепотом звала она миссис Бреттон, – мне кажется, ваш сын захочет пирог – сладкий, – который стоит вон там. – Она указывала на буфет.

Как правило, миссис Бреттон не одобряла сластей к чаю, но Полли настаивала:

– Один малюсенький кусочек – только для Грэма, – ведь он учится в школе. Девочкам – например, мне и мисс Сноу – сладкое не нужно, а вот он съест с удовольствием.

Грэм действительно ел с большим удовольствием и почти всегда получал кусочек. Надо отдать ему должное: он с радостью поделился бы пирогом с дарительницей, но ему не позволялось – предложить угощение значило бы рассердить ее на целый вечер. Стоять рядом, говорить с ним, заполучив его безраздельное внимание, – вот награда, которую хотела Полли, а не кусок пирога.

С необычайной готовностью она переняла его интересы. Могло показаться, что у девочки не было ни собственного ума, ни жизни, ей будто требовалось существовать, двигаться и мыслить через кого-то другого: после того как их с отцом разлучили, она льнула к Грэму, чувствовала через него и жила его жизнью. Она мгновенно запомнила имена его школьных товарищей и впитывала, что они за люди, из его историй: пары слов ей было достаточно. Она никогда не забывала и не путала его друзей, могла весь вечер говорить о тех, кого ни разу не видела, но ясно представляла их привычки, нравы, манеры, а некоторых даже научилась передразнивать. Например, повадки завуча, к которому юный Бреттон питал особую неприязнь, она схватила на лету из сценки, которую разыграл Грэм, и стала их изображать к увеселению последнего. Миссис Бреттон, однако, этого не одобрила и велела прекратить.

Они редко ссорились. Но однажды произошла размолвка, которая тяжело ранила чувства Полли.

Как-то раз Грэм в честь дня рождения пригласил на ужин друзей – юношей своего возраста. Полину очень заинтересовали его гости, потому что она много о них слышала, – именно они появлялись в рассказах Грэма чаще всего. После ужина компания молодых джентльменов осталась в столовой, где они вскоре совсем развеселились и расшумелись. Идя по коридору, я вдруг увидела Полину, в одиночестве сидящую на ступеньке, ее взгляд был прикован к двери в столовую, на чьей гладкой поверхности отражалась горящая лампа, в тревожных думах ее бровки сошлись к переносице.

– О чем задумалась, Полли?

– Ни о чем. Вот бы эта дверь была стеклянной – тогда я могла бы смотреть сквозь нее. Кажется, мальчикам там очень весело. Я тоже туда хочу: сидеть рядом с Грэмом и глядеть на его друзей.

– Так чего же ты не идешь?

– Я боюсь. Думаешь, стоит попытаться? Постучать в дверь и спросить?

Предположив, что они могут быть не прочь поиграть с ней, я одобрила такую затею.

Она постучалась – слишком тихо в первый раз, зато после второго дверь приоткрылась; Грэм высунул голову, выглядел он радостным и одновременно раздосадованным.

– Чего хочешь, мартышка?

– К вам.

– Серьезно? Мне некогда с тобой возиться! Ступай к маме и госпоже Сноу, пусть уложат тебя спать.

Каштановая грива и румяное лицо исчезли за решительно захлопнувшейся дверью. Девочка была потрясена.

– Что на него нашло? Раньше он никогда так со мной не говорил, – испуганно забормотала она. – Что я сделала?

– Ничего, Полли. Просто Грэм сейчас хочет побыть со своими товарищами.

– Ему с ними интереснее, чем со мной! Они пришли, и я больше ему не нужна!

Я собиралась ее утешить и сгладить неприятную сцену, припомнив несколько философских максим, коих я знала множество как раз для таких случаев. Впрочем, она дала понять, что слушать меня не желает, заткнув уши пальцами, едва я открыла рот; затем ничком упала на ковер и не давалась в руки ни Уоррену, ни кухарке, поэтому ей позволили лежать прямо там, пока она сама не решила, что пора подняться.