О своей досаде Грэм позабыл в тот же вечер, когда его друзья ушли, и заговорил с Полиной как ни в чем не бывало, но та уворачивалась от его рук, глаза ее гневно сверкали, она не пожелала ему спокойной ночи и отказывалась смотреть в лицо. На следующий день он обращался с ней равнодушно, и девочка ходила бледная, как мрамор. Еще через день Грэм шутливо попытался у нее выведать, что произошло; она не разжимала губ. Конечно, он не мог сердиться на нее по-настоящему: силы были не равны, – поэтому он прибегнул к вкрадчивым уговорам: «Почему ты злишься? Что я сделал?» Вскоре она ответила ему слезами, он приласкал ее, и мир был восстановлен. Однако подобные события никогда не проходили для нее бесследно: я заметила, что после того случая у двери в столовую Полина перестала ходить за Грэмом и каким-либо образом пытаться заполучить его внимание. Как-то я раз попросила ее отнести ему книгу, когда он закрылся у себя в кабинете.

– Подожду, пока он выйдет, – с достоинством ответила она. – Ему придется встать, чтобы открыть мне дверь – не буду его утруждать.

У юного Бреттона был любимый пони, на котором он часто выезжал, девочка всегда наблюдала за ним из окна. Ей тоже хотелось прокатиться на пони вокруг дома, но она и не подумала бы просить о таком одолжении. Однажды она вышла во двор и, прислонившись к калитке, смотрела, как он спешивается; страстная мечта о веселой прогулке верхом горела в ее глазах.

– Ну что, Полли, хочешь покататься? – легко предложил Грэм.

Полагаю, она сочла его тон чересчур небрежным.

– Нет, спасибо, – холодно ответила девочка и отвернулась.

– Зря, – продолжил он, – тебе понравится, я уверен.

– Мне это ни капельки не интересно.

– Неправда. Ты сказала Люси Сноу, что просто мечтаешь покататься.

– Люси Сноу – шплетница! – донеслось до меня (несовершенная дикция Полины была единственным, что соответствовало ее возрасту), и с этими словами она отправилась в дом.

Вскоре последовав за ней, Грэм заметил своей матери:

– Мама, нашу гостью, случайно, не подбросили эльфы? В жизни не встречал столь необычного ребенка. Правда без нее я заскучал бы: она развлекает меня куда больше, чем ты или Люси Сноу.

– Мисс Сноу, – обратилась ко мне Полина (недавно она завела привычку болтать со мной перед сном), – вы знаете, в какой день недели Грэм мне нравится больше всего?

– Как я могу знать что-то настолько странное? Неужели в один день из семи он ведет себя не так, как в другие шесть?

– Конечно! Разве вы не видите? Значит, не знаете? Он приятнее всего по воскресеньям: проводит с нами целый день и весь вечер, а еще он спокоен и очень добр.

Ее наблюдение нельзя было назвать безосновательным: после похода в церковь Грэм затихал, а вечер предпочитал провести в умиротворенной праздности у камина в гостиной. Обычно он усаживался на диван и подзывал к себе Полли.

Грэм несколько отличался от своих ровесников: удовольствие он находил не только в бурной деятельности, но порой и в тихой задумчивости; он охотно читал, и его выбор книг был не то чтобы беспорядочным: в нем прослеживались определенные вкусы и даже интуитивное чутье. И хотя он редко делился впечатлениями о прочитанном, я часто видела, как он о нем размышлял.

Полли подкладывала под колени подушечку, садилась возле Грэма на пол, и они приступали к негромкой, приглушенной беседе, обрывки которой мне порой удавалось расслышать. Действительно, воскресенье особенно благотворно влияло на настроение Грэма, и он был склонен к мягкости более, чем во все другие дни.

– На этой неделе ты учила какие-нибудь гимны, Полли?

– Я выучила один, очень красивый, в нем четыре строфы. Хочешь послушать?

– Только пой как следует, не торопись.

Тонкий голос начинал петь, вернее, читать нараспев новый гимн, а Грэм критиковал ее манеру и объяснял, как будет правильно. Она быстро исправлялась, в точности повторяя за ним; кроме того, ей хотелось угодить Грэму, поэтому она показывала себя хорошей ученицей. После гимна следовало чтение вслух, для чего нередко выбирали Библию: здесь Полину поправлять почти не требовалось, простые повествовательные главы ей давались без труда, а если еще и тема была ясна и интересна, то читала она с впечатляющей выразительностью. Иосиф, брошенный в яму, призвание Самуила, Даниил во львином рву были ее любимыми сюжетами. Но наиболее остро она чувствовала трагизм первого.

– Бедный Иаков! – восклицала иногда Полли с дрожью в голосе. – Как же он любил Иосифа! Так же сильно, – однажды добавила она, – как я тебя, Грэм. Если бы ты умер (здесь Полли заново открывала книгу в поисках нужной строчки), то я бы не захотела утешаться и «с печалью сошла бы к тебе в преисподнюю»^[3].

Затем тонкими руками она обвила Грэма, притянув к себе его львиную голову. Помню, этот жест тогда поразил меня горячностью и навеял мысли о диком, прирученном лишь наполовину звере, которого вдруг беспечно решили осыпать ласками. Нет, я не боялась, что Грэм ранит или грубо ее отвергнет, и все же он вполне мог отстраниться от нее с досадой и нетерпением, что стало бы для девочки ударом. Хотя в целом он покорно сносил ее проявления чувств, и иногда столь горячая преданность даже вызывала у него умиление, мелькавшее в смягчившемся взгляде. Однажды он сказал:

– Полли, ты любишь меня так, будто ты моя младшая сестричка.

– Я правда тебя люблю, – ответила она. – Очень сильно.

Развлекать себя изучением ее натуры мне оставалось недолго. Полина едва ли провела в Бреттоне два месяца, когда пришло письмо от мистера Хоума: он писал, что теперь живет с родней по матери на континенте, что Англия вконец ему опостылела и вряд ли он вернется сюда в ближайшие годы, поэтому выражал намерение немедленно вызвать дочь к себе.

– Интересно, как она примет эту весть? – задумалась миссис Бреттон, прочитав письмо.

Мне тоже стало интересно, и я вызвалась сообщить Полине новости.

Войдя в гостиную, – в нарядной и спокойной комнате девочка любила сидеть одна, что ей дозволялось, поскольку там она ничего не трогала, вернее, не пачкала ничего из того, к чему притрагивалась, – я увидела ее, разместившуюся у окна на оттоманке, подобно юной одалиске, в полутени от ниспадающей портьеры. Она выглядела довольной в окружении предметов своего досуга: белого ящичка для рукоделия, лоскутков муслина и лент для кукольной шляпки. Сама же кукла, в ночном чепце и рубашке, лежала в колыбели, и Полина ее укачивала с видом полной уверенности в ее разумности и умении спать и одновременно разглядывала книжку с картинками, которая лежала у нее на коленях.

– Мисс Сноу, – прошептала девочка, – эта книга просто чудесная. Кэндис, – (так Грэм окрестил ее куклу, чье смуглое личико и правда напоминало об Эфиопии^[4]), – уснула, и я могу вам все рассказать, только давайте потише, чтобы ее не разбудить. Книгу мне дал Грэм. В ней говорится о разных странах далеко-далеко от Англии, до них можно добраться только на корабле. Там живут дикари, и одеваются они совсем не так, как мы: некоторые даже почти ничего не носят, чтобы было прохладнее, у них ведь очень жарко. Вот на картинке видно, как они в пустыне – это такая равнина, усыпанная песком, – толпой окружили мужчину в черном – это добрый-предобрый англичанин-миссионер, он стоит под пальмой и проповедует, – для большей ясности указала она на цветную иллюстрацию. – А эти картинки еще удивительнее (на миг она забыла о грамматике). Вот Великая китайская стена, а вот китайская дама – сама взрослая, а ножки меньше, чем мои. Тут нарисовали дикую лошадь в Тартарии, а здесь, совсем необычайно, – страну без полей, лесов и садов, там есть только снег и лед. А еще кости мамонтов, но мамонты там больше не живут. Вы не знаете, что это такое, но я вам объясню, Грэм мне уже рассказал. Это такие огромные косматые звери, один занял бы здесь целый коридор, но они не кровожадные и людей не едят, так Грэм говорит. Он думает, что, если бы я встретила в лесу мамонта, он ничего мне не сделал бы, может, только затоптал бы, попади я ему под ноги, как если бы я гуляла на лугу и раздавила кузнечика, даже не заметив.

И она продолжила щебетать в том же духе.

– Полли, – наконец перебила я, – а ты хочешь путешествовать?

– Еще не пора, – чопорно сказала она. – Может, лет через двадцать, когда я вырасту и стану такой же высокой, как миссис Бреттон, мы будем путешествовать с Грэмом. Мы поедем в Швейцарию и залезем на Монблан. А однажды поплывем в Южную Америку и доберемся до верхушки Чибо… Чимборасо.

– А сейчас ты поехала бы, если бы папа был с тобой?

Ответ, которому предшествовала долгая пауза, явил ее склонность к резким перепадам настроения:

– К чему болтать такие глупости? Зачем вы вдруг заговорили о папе? Я только недавно стала счастливой и больше не думаю о нем постоянно, а теперь все придется начинать заново!

Ее губы задрожали. Я поспешила рассказать ей о письме и распоряжении, чтобы они с Харриет немедля собирались в дорогу.

– Ну что, Полли, разве ты не рада?

Она молчала. Отложив книгу и перестав качать колыбель, она смотрела на меня без улыбки.

– Разве ты не хочешь поехать к папе?

– Конечно, хочу, – наконец промолвила она тем едким тоном, к которому обычно прибегала в разговорах со мной и который не походил на ее манеру обращаться с миссис Бреттон и уж тем более с Грэмом.

Мне хотелось выведать, что у Полины еще на уме, но та больше не желала разговаривать. Она торопилась расспросить миссис Бреттон, чтобы найти подтверждение моих слов. Под влиянием столь значимых новостей Полина сохраняла совершенную серьезность целый день. Вечером, когда Грэм возвестил о своем возвращении, она подошла ко мне и принялась поправлять ленту моего медальона и гребень в моей прическе. За этим занятием и застал ее Грэм, когда вошел в комнату.

– Вы скажете ему? – шепнула она. – Скажите, что я уезжаю.

За чаем я выполнила ее просьбу. Случилось так, что именно в тот день Грэм был полностью поглощен мыслями о награде, ради которой участвовал в школьных соревнованиях. Новость пришлось повторить дважды, прежде чем он обратил на нее внимание, и то лишь короткий миг.

– Полли уезжает? Как жаль! Милая Мышка, мне будет ее не хватать. Мама, давай пригласим ее снова.

И наскоро проглотив чай, он взял свечу, уселся за книги и с головой ушел в учебу.

«Мышка» тихонько подкралась к нему, опустилась на пол, уткнувшись лицом в ковер, и так молча пролежала у его ног, не меняя положения, до самого отхода ко сну. Раз, я заметила, Грэм, который и не догадывался об ее близости, задел девочку ступней. Она отодвинулась на пару дюймов. А через минуту ее ручка, до того прикрывавшая глаза, вылезла, чтобы погладить его неугомонную ногу. Когда ее позвала няня, Полина покорно встала и вышла, сдержанно пожелав всем нам спокойной ночи.

Не скажу, что спустя час в спальню я поднималась в ужасе, но все-таки мной овладело беспокойное предчувствие, что мирно спящей эту девочку я не застану. Чутье меня не обмануло: она, озябшая, нахохлившись, сидела у постели, подобно белой птице. Я не знала, как с ней заговорить, ведь она была совсем не похожа на других детей. Однако она сама обратилась ко мне. Когда я закрыла дверь и поставила светильник на туалетный столик, Полина повернулась ко мне:

– Я не могу… совсем не могу уснуть, и поэтому я не могу… совсем не могу жить!

Я спросила, что ее так тяготит.

– Кошмарные штрадания! – жалобно пролепетала она.

– Позвать миссис Бреттон?

– Что за глупости! – с досадой ответила Полина.

И верно: я прекрасно знала, что стоило шагам миссис Бреттон раздаться за дверью, девочка тут же нырнула бы под одеяло, не издавая не звука. Пускай она беззастенчиво демонстрировала свою эксцентричность передо мной, едва ли испытывая ко мне хоть подобие приязни, в глазах миссис Бреттон она оставалась послушной и немного забавной юной девицей. Я взглянула на Полину: ее щеки пылали багрянцем, в потемневших и блестящих от переживаний глазах читалась тревога, и мне стало ясно, что в таком состоянии до утра ее держать нельзя. Я догадалась, как облегчить ее положение.

– Хочешь пожелать Грэму спокойной ночи еще раз? – спросила я. – Он еще не ушел к себе.

Она сразу потянулась ко мне, чтобы я взяла ее на руки. Укутав девочку в шаль, я понесла ее в гостиную. Грэм как раз собирался выходить.

– Она не сможет уснуть, пока не поговорит с тобой, – сказала я. – Ей не хочется расставаться.

– Избаловал я ее, – шутливо ответил он и, забрав у меня Полину, поцеловал ее пылающее личико и горячие губы. – Значит, Полли, ты любишь меня даже больше, чем папу…

– Я правда тебя люблю, а вот ты меня – ни капельки, – прошептала она.

Девочку убедили в обратном, вновь поцеловали и вернули мне, я отнесла ее в спальню, но, увы, покой она так и не обрела.

Подумав, что теперь она меня выслушает, я решила сказать ей:

– Полина, не печалься, что Грэм не относится к тебе так же, как ты к нему. Это в порядке вещей.

Она молча взглянула на меня, будто спрашивая: «Почему?»

– Потому что он – мальчик, а ты – девочка, ему шестнадцать лет, а тебе только шесть, он силен, и характер у него веселый, а у тебя – наоборот.

– Но я очень его люблю, он должен любить меня хоть немножко.

– Ты ему не безразлична. Ты ему нравишься. Ты его любимица.

– Правда?

– Да, не видела, чтобы он так относился к другим детям.

Мои слова ее немного успокоили; сквозь ее душевные муки проглянула улыбка.

– Но, – продолжила я, – не ропщи и не жди от него слишком многого, иначе Грэм посчитает тебя чересчур надоедливой и его симпатии придет конец.

– Конец! – тихо повторила она. – Тогда я буду хорошей, я постараюсь быть хорошей, Люси Сноу.

Я уложила ее в постель.

– А он меня простит? – спросила она, когда я начала раздеваться. Я заверила ее, что сейчас Грэм не сердится и что совет ей дан на будущее.

– Но будущего нет, – возразила она. – Я ведь уезжаю. Мы с ним хоть когда-нибудь увидимся, если меня не будет в Англии?

Я дала ей обнадеживающий ответ и погасила свечу. Около получаса мы лежали в тишине, и я подумала, что Полина, наконец, заснула, но тут фигурка в белом вновь села в постели, раздался тонкий голосок:

– Мисс Сноу, а вам нравится Грэм?

– Нравится? Да, чуть-чуть.

– Только чуть-чуть… А он нравится вам так же, как мне?

– Вряд ли. Нет, не так, как тебе.

– Он вам сильно нравится?

– Я же сказала, что он мне нравится чуть-чуть. Какой смысл питать к нему сильную симпатию, если у него полно недостатков.

– Недостатков?

– Как и у всех мальчиков.

– Даже больше, чем у девочек?

– Скорее всего. Мудрецы говорят, что неразумно считать кого-либо совершенным. А что касается симпатий и антипатий, то мы должны ко всем относиться дружелюбно и никого не боготворить.

– А вы мудрая?

– Я к этому стремлюсь. Пора спать.

– Я не могу спать. А у вас не болит вот тут, – спросила она, положив ручонку себе на грудь, – когда вы думаете, что вам придется покинуть Грэма, потому что ваш дом не здесь?

– Полли, не стоит так страдать, ведь скоро ты вернешься к отцу. Неужели ты его забыла? Разве ты больше не хочешь быть его маленькой спутницей?

После моего вопроса в спальне повисла мертвая тишина.

– Ложись и спи, – велела я.

– У меня постель холодная, – сказала она. – Я не могу ее согреть.

Я увидела, как девочка дрожит.

– Ложись ко мне, – предложила я, надеясь, но не веря, что она послушается, ведь упрямства этой чудной маленькой девочке было не занимать, и особенно часто она капризничала со мной.

Однако Полина мгновенно, подобно призраку, возникла у моей постели. Я пустила ее к себе. Она замерзла, и я грела ее в своих объятиях. Полина дрожала от волнения, я утешала ее. Обласканная и успокоенная, она наконец задремала.

«Престранное дитя, – подумала я, глядя на спящую девочку в лунном свете, и бережно промокнула ее мерцающие веки и влажные щеки носовым платком. – Как она удержится в нашем мире, как выстоит в жизненной борьбе? Как она вынесет то горе и те отказы, те страдания и унижения, которые, как мне подсказывали книги и собственный разум, уготованы всем живущим?

Полина уехала на следующий день. Прощаясь, она трепетала, как лист на ветру, но проявила достойную сдержанность.