Глава II. Полина

Шли дни, но девочка не спешила к кому-либо из нас привязываться. Не то чтобы она капризничала или упрямилась, наоборот, вела себя весьма кротко, однако трудно было представить особу, еще менее склонную к довольству или хотя бы к успокоению, чем она. Девочка впала в уныние: ни одному взрослому не удалось бы превзойти ее в столь печальном занятии; тоска по дому исказила ее юные черты куда сильнее, чем лица тех путешественников, что в далеких краях бредят возвращением в Европу. Она будто повзрослела и мыслями была не здесь. Мне, Люси Сноу, отнюдь не подверженной проклятию пылкого, беспокойного воображения, и то, когда я открывала дверь в спальню и видела девочку, сидящую в углу и подпирающую голову кукольной ручонкой, казалось, что в комнате не живой человек, а призрак.

Просыпаясь по ночам, я наблюдала белеющую в лунном свете фигурку в ночной рубашке, которая, стоя на коленях прямо в постели, молилась с горячностью католика или методиста, как фанатик или новый святой. Точно не помню, какие мысли приходили мне тогда на ум, но, боюсь, они были едва ли более ясными и здравыми, чем у этой девочки.

Слова ее молитв до меня доносились редко, настолько тихо она шептала; иногда она не произносила их вовсе. Однако редкие фразы, что я могла расслышать, сполна раскрывали смысл: «Папа, мой любимый папа!»

Так, должно быть, проявлялась ограниченность ее натуры; склонность к навязчивым идеям я всегда считала самым тяжким из проклятий, насланных на род людской.

Можно только догадываться, к чему привела бы ее меланхолия, оставь мы ее без внимания: впрочем, развязка наступила неожиданная.

Однажды после полудня миссис Бреттон выманила девочку из облюбованного угла, посадила на подоконник и, решив ее развлечь, велела наблюдать за прохожими и посчитать, сколько женщин пройдет по улице за определенное время. Она безучастно сидела у окошка и никого не считала, как вдруг – я пристально следила за ее глазами – ее зрачки и радужка преобразились. Нервные, непредсказуемые особы, коих обычно называют «чувствительными», представляют собой занятное зрелище для тех, кого прохладный от природы нрав уберег от чудачеств. В печальном, неподвижном взоре что-то дрогнуло и заискрилось, хмурый лобик разгладился, скучные, понурые черты засияли, а грустное выражение сменили нетерпеливое ожидание и восторг.

– Это же!.. – воскликнула девочка.

Словно птичка или лучик света, она юркнула вон из комнаты. Не знаю, как ей удалось отворить входную дверь; возможно, она была уже приоткрыта, или на пути девочке попался Уоррен и подчинился ее приказу, что было бы неблагоразумно с его стороны. Спокойно стоя у окна, я видела, как она в черном платьице и простеньком фартуке (нарядные она не признавала) добежала до середины улицы, и уже хотела было уведомить миссис Бреттон, что девочка лишилась рассудка и нужно немедленно броситься за ней, но тут кто-то уже поймал ее, скрыв от моего холодного наблюдения и любопытных взглядов прохожих. Беглянку вовремя перехватил какой-то джентльмен и, укутав ее в свой плащ, направился в сторону нашего дома.

Я решила, что он передаст ее слугам и удалится, но он вошел внутрь и, чуть задержавшись внизу, затем поднялся к нам.

Джентльмен, судя по всему, был здесь не впервые. Миссис Бреттон узнала его и поздоровалась, но всем видом выражала замешательство и смятение, даже негодование, и на ее невысказанные слова мужчина ответил следующее:

– Мадам, это выше моих сил. Я не смогу уехать, пока собственными глазами не увижу, как она здесь устроилась.

– Но вы ее только расстроите.

– Надеюсь, нет. И как поживает папина малютка Полли?

Вопрос он адресовал Полине, бережно поставив ее перед собой и сев в кресло.

– А как поживает папа Полли? – спросила девочка, опираясь на его колено и заглядывая ему в лицо.

Эта сцена предстала тихой и немногословной, за что я была благодарна; однако участников обуревали чувства, но, в отличие от напитка в переполненной чаше, который шапкой вспенится или хлынет через край, их подавляли, и оттого картина казалась еще более напряженной. Опытному свидетелю бурных и ярких настроений на помощь приходит усмешка или презрение, но я всегда считала такой род сдержанности тяжким грузом, могучим рабом холодного рассудка.

Мистер Хоум обладал жесткими, вернее сказать, суровыми чертами: шишковатый лоб, широкие, резко очерченные скулы. Он без сомнения походил на шотландца, в его глазах светилось чувство, а лицо в настоящий момент выражало волнение. Его северный акцент не вступал в противоречие с внешностью. Он одновременно выглядел гордым и скромным. Он положил ладонь на поднятую голову дочери.

– Поцелуй Полли, – попросила она.

Он поцеловал ее. Мне захотелось услышать ее восторженный вскрик, чтобы наконец дать повод усмешке и снять напряжение. Однако девочка на удивление почти не издавала звуков: она получила что хотела – все, что она хотела, – и пребывала в счастливой отрешенности. Пусть лицом и манерами дочь не напоминала отца, безусловно, она принадлежала его породе: он поделился с ней своим умом, как будто наполнил кубок из бутыли.

Мистер Хоум, несомненно, обладал большой выдержкой, однако в глубине души он вряд ли был чужд переживаний.

– Полли, – обратился он к дочери, – ступай в переднюю. Там на стуле лежит папино пальто. Поищи в кармане носовой платок и принеси его мне.

Она сделала, как он сказал: поспешно вышла из комнаты и скоро вернулась. К тому моменту ее отец успел завязать беседу с миссис Бреттон, и девочка ждала, стоя с платком в руке у его кресла. Я залюбовалась ее маленькой тонкой фигуркой. Увидев, что он не прерывает разговора и, очевидно, не знает, что она снова здесь, девочка взяла его ладонь, разжала послушные пальцы и, положив платок, сомкнула их обратно, один за другим. Складывалось впечатление, что мистер Хоум не замечал присутствия дочери, но вскоре он посадил ее к себе на колени, она прильнула к нему, и, пускай за последующий час они не обмолвились ни словом, оба, полагаю, были друг другом довольны.

За чаем малютке опять удалось всецело завладеть моим вниманием. Сначала она дала указание Уоррену, который расставлял стулья:

– Поставьте папин вот здесь, а мой рядом, между ним и миссис Бреттон. Чай папе буду подавать я. – Она уселась и жестом привлекла внимание отца: – Папа, сиди со мной, как будто мы дома.

Снова и снова она брала его чашку, размешивала сахар и наливала сливки, приговаривая:

– Дома этим всегда я занималась, папа. Никто не сделает лучше, даже ты сам.

Всю трапезу она не отступала от своих обязанностей, хотя выглядела довольно комично. Щипцы для сахара она могла держать только обеими руками, да и чтобы управиться с серебряным кувшинчиком для сливок, тарелками с закусками, чашкой и блюдцем, ей потребовалось немало усилий и сноровки, но девочка не прекращала принимать и подавать и сумела выдержать испытание, ничего не разбив. Откровенно говоря, я посчитала ее излишне суетливой, но отец, слепой, как и все родители, с удовольствием позволил ей прислуживать и даже находил успокоение в ее стараниях.

– Она – моя отрада! – не мог он не заявить миссис Бреттон.

У крестной была собственная «отрада», куда более крупная и в данный момент отсутствующая, поэтому миссис Бреттон отнеслась к его слабости с пониманием.

Ее «отрада» явилась уже вечером. Я знала, что именно в тот день сын миссис Бреттон должен был вернуться и что все это время она его ждала. После чая, когда мы уселись у камина, к нам присоединился Грэм, вернее сказать, вторгся, поскольку его приезд, конечно же, навел немало суеты; затем приказали подать закуски, потому что тот был голоден. Мистер Грэм приветствовал мистера Хоума как старого знакомого, а на его дочь внимание обратил не сразу.

Покончив с обедом и ответив на многочисленные вопросы матери, он повернулся к очагу. Напротив него сидел мистер Хоум, а рядом с ним – дитя. Когда я пишу «дитя», я прибегаю к неподходящему и неясному определению, вызывающему в уме какую угодно картину, только не чопорную фигурку в кукольного размера траурном платье и белой шемизетке, которая, взгромоздившись на высокий стул, достала свой ящичек для рукоделия из полированного дерева и принялась обметывать крохотный носовой платок, прилежно орудуя иглой, больше напоминающей шпагу в ее руке; она то и дело колола себе пальцы, оставляя на батисте цепочку алых капелек и вздрагивала, когда капризный инструмент, своевольничая, ранил ее глубже обычного, но продолжала держаться смирно, сосредоточенно, женственно.

Грэм был красивым, плутоватым шестнадцатилетним юношей. Я пишу «плутоватый» не потому, что он отличался коварством, а потому, что нахожу этот эпитет довольно точным для описания привлекательного кельта (не англосакса), его вьющихся золотисто-каштановых волос, подвижных черт и частой, не лишенной обаяния и тонкости (в хорошем смысле) улыбки. Тогда он еще был капризным, балованным мальчишкой.

– Матушка, – произнес он, рассмотрев сидящую перед ним девочку, после того как мистер Хоум ненадолго покинул комнату и забрал с собой смешливую застенчивость Грэма – единственное подобие робости, ему знакомое. – Матушка, я вижу, к нашему скромному обществу присоединилась юная леди, которой меня еще не представили.

– Полагаю, ты говоришь о дочурке мистера Хоума, – ответила миссис Бреттон.

– Верно, мэм. И я нахожу ваши слова недостаточно церемонными. Я точно сказал бы «мисс Хоум», посмей бы я говорить о небезызвестной нам особе.

– Ну-ну, Грэм, я не позволю тебе дразнить дитя. Не льсти себе и не надейся, что я дам тебе над ней подшучивать.

– Мисс Хоум! – продолжил Грэм, ничуть не смущенный отповедью матери. – С вашего высочайшего позволения я сам представлюсь, поскольку никто не стремится оказать нам эту любезность. Ваш покорный слуга, Джон Грэм Бреттон.

Девочка на него взглянула, он встал и торжественно поклонился. Она аккуратно положила наперсток, ножнички и шитье на стол, осторожно спустилась со своего высокого сиденья и с невероятной серьезностью спросила:

– Как поживаете?

– Имею счастье пребывать в добром здравии, только немного утомлен лихой поездкой. Надеюсь, у вас, мэм, все хорошо?

– У-дво-летволительно, – смело ответила маленькая женщина.

Она решила вновь занять свое высокое положение, но вдруг поняла, что придется карабкаться и тянуться – немыслимое занятие для благопристойной леди, – и, не желая просить помощи в присутствии незнакомого молодого джентльмена, села на низкую скамеечку, к которой подвинул свой стул Грэм.

– Смею верить, мэм, вам счастливо живется в сей обители, доме моей матери?

– Я, конечно, могу показаться неблагодалной, но я хочу домой.

– Ваше желание похвально и вполне естественно, мэм, но все же я постараюсь немного убавить его пыл. Полагаю, я смогу убедить вас поделиться со мной маленьким сокровищем, имя которому – веселье и которое мама и госпожа Сноу упрямо держат при себе.

– Я скоро уеду вместе с папой. Я не останусь здесь надолго.

– Нет-нет, вы останетесь со мной, я в этом уверен. Я дам вам покататься на своем пони, а еще у меня есть целая гора книжек с картинками.

– А вы теперь тоже будете здесь жить?

– Да. Вы рады? Я вам нравлюсь?

– Нет.

– Почему?

– Вы какой-то подозрительный.

– Вы о моем лице, мэм?

– И о лице, и вообще: у вас волосы длинные, еще и рыжие.

– Каштановые, если позволите, их так мама называет, или золотые, как называют все ее друзья. Даже с «длинными рыжими» волосами, – он тряхнул пышной гривой, о чьем медном оттенке прекрасно знал, гордясь своим сходством со львом, – вряд ли я мог быть более подозрительным, чем ваша милость.

– Вы назвали меня подозрительной?

– Разумеется.

Повисло молчание.

– Думаю, мне пора в постель, – вдруг сказала девочка.

– Столь юная особа должна была отойти ко сну еще несколько часов назад, но вы, наверное, не ложились, потому что хотели посмотреть на меня?

– Вовсе нет.

– Ну, конечно, вы жаждали насладиться моим обществом. Знали, что я сегодня вернусь, и решили дождаться меня.

– Я не ложилась спать ради папы, а не ради вас.

– Как скажете, мисс Хоум. Скоро я стану вашим любимчиком даже больше, чем папа.

Девочка пожелала миссис Бреттон и мне спокойной ночи и как будто задумалась, достоин ли Грэм со своими выходками такого же внимания, как вдруг он схватил ее одной рукой и поднял, как свечку, у себя над головой. Она увидела себя в зеркале над каминной полкой. Застигнутая врасплох его нахальством и неуважением, она возмущенно вскрикнула:

– Как не штыдно, мистер Грэм! Поставьте меня! – И, вновь ощутив под ногами пол, продолжила: – Интересно, что подумали бы обо мне вы, если бы я с вами так обращалась: взяла вас и подкинула вверх (такого-то здоровяка), как Уоррен котенка.

С этими словами она удалилась.